Конечно, я всегда гордился своей страной. А кто бы не гордился? По сравнению с другими землями и народами, которые мне довелось повидать, Соединенные Штаты Америки всегда представлялись мне, если говорить скромно, одной из величайших стран мира.

Но как ребёнок – умный, честный, благонамеренный ребёнок с ясными глазами – своими невинными вопросами может уязвить самолюбие взрослых, так и эти женщины – без малейшего намёка на злой умысел или сарказм – постоянно поднимали темы, которых мы изо всех сил старались избегать.

Мы уже довольно хорошо владели их языком, знали их историю и помогли им сформировать общее представление о нашей, и теперь они начали задавать более конкретные вопросы.

Когда Джефф назвал количество женщин среди наёмных работников у нас в стране, они тут же поинтересовались численностью населения и долей взрослых женщин, а потом подсчитали, что их около двадцати миллионов.

– Значит, как минимум треть ваших женщин – как вы их называете – наёмные работники? И все они бедные. Что конкретно означает бедные?

– Что касается бедности, тут наша страна самая благополучная в мире, – сказал Терри. – У нас нет жалких нищих и попрошаек, каковые встречаются в странах Старого Света, уверяю вас. Те же приезжие из Европы часто говорят нам, что мы не знаем, что такое бедность.

– И мы не знаем, – ответила Зава. – Расскажете?

Терри предоставил это мне, сказав, что я социолог, и я объяснил, что законы природы подразумевают борьбу за существование и что в этой борьбе выживает сильнейший, а слабый погибает. В экономической конкуренции, продолжил я, сильнейшие всегда имеют возможность пробиться наверх, чем они во множестве своём весьма успешно и занимаются, особенно в нашей стране; а там, где экономическое положение крайне тяжёлое, низшие классы, безусловно, страдают больше других, и женщины из беднейших слоёв населения вынуждены выходить на рынок труда.

Они внимательно слушали и, как всегда, прилежно записывали.

– Получается, что треть всех женщин принадлежит к беднейшим слоям населения, – с серьёзным видом сказала Моадин. – А оставшиеся две трети – это как раз те, которых, как вы прекрасно выразились, «любят, боготворят, почитают – и держат дома, чтобы они растили детей». А у женщин из низшей трети детей нет, я полагаю?

Джефф, который, кажется, решил признаться во всех смертных грехах, мрачно заявил, что как раз наоборот, чем беднее женщина, тем больше у неё детей. И это, добавил он, тоже закон природы:

– Воспроизводство обратно пропорционально индивидуальности.

– А эти «законы природы», – мягко спросила Зава, – единственное, на что вы опираетесь?

– Уж конечно, нет! – запротестовал Терри. – Нашим законодательным системам тысячи и тысячи лет, как, полагаю, и вашим, – вежливо добавил он.

– На самом деле нет, – сказала Моадин. – У нас нет законов старше ста лет, а основной части и вовсе не больше двадцати. Через несколько недель, – продолжила она, – мы будем рады показать вам нашу маленькую страну и рассказать о ней всё, что вы пожелаете узнать. Мы хотим, чтобы вы увидели наш народ.

– А наш народ, в свою очередь, хочет увидеть вас, – добавила Сомель.

Услышав это, Терри воспрянул духом и смирился с возрастающими требованиями к нам как к учителям. На самом деле нам повезло, что мы так мало знали и у нас не было с собой книг, иначе, подозреваю, мы до сих пор бы сидели там и обучали этих любознательных женщин премудростям большого мира.

Что касается географии, у них были предания о Большом море за горами, а сами они могли видеть расстилавшиеся далеко внизу бесконечные долины, поросшие густыми лесами, и больше ничего. Но из немногих сохранившихся древних записей – для них это было не «до потопа», а до того мощнейшего извержения вулкана, полностью отрезавшего их страну от остального мира, – они знали о существовании других стран и народов.

В геологии они не разбирались совершенно.

В области антропологии у них были некоторые знания – в частности, о других народах и о дикарях, обитающих в сумрачных лесах внизу. Тем не менее они пришли к выводу (какими же удивительными способностями к анализу и дедукции они обладали!) о существовании и развитии других цивилизаций, точно так же, как мы допускаем наличие жизни на других планетах.

Когда наш биплан прострекотал у них над головами во время самого первого нашего полёта, они немедленно восприняли это как доказательство существования далеко за горами высокоразвитой цивилизации и приготовились встречать нас, с опаской и надеждой, как мы бы встречали пришельцев, прилетевших на «метеороиде» с Марса.

Из истории мира у них, разумеется, не было никаких сведений, за исключением своих хроник и древних традиций.

На практическом уровне они неплохо владели астрономией, всё-таки это древнейшая из наук, а наряду с этим обладали удивительно разнообразными и глубокими познаниями в математике.

Были они знакомы и с физиологией. Да и в целом, когда дело касалось более простых и конкретных наук, предмет изучения которых был перед глазами, и требовалось лишь применить к нему свой разум, они достигали впечатляющих результатов. Так, они освоили химию, ботанику и физику со всеми смежными дисциплинами, где наука граничит с искусством или переходит в промысел, и знания их были настолько полными, что мы порой чувствовали себя школьниками.

Ещё, в ходе последующих поездок по стране и дальнейших исследований и расспросов, мы обнаружили, что если что-то знала одна женщина, то с большой вероятностью это знали и все остальные.

Позже я беседовал и с девушками, жившими в сумрачных высокогорных лесах, и со смуглыми женщинами равнин, и с проворными хозяйками лесов, и с жительницами городов – все они были одинаково высоко развиты интеллектуально. Некоторые понимали больше остальных в какой-либо одной области – безусловно, у них существовала специализация, но при этом, по сравнению с нашим миром, все они знали больше о том, что их окружало.

Мы много распространяемся о нашем «высоком уровне общего развития» и «обязательном общем образовании», но, учитывая их возможности, следует признать, что они были гораздо лучше образованы, чем жители нашей части света.

На основе наших рассказов, набросков и шаблонов, которые мы смогли для них сделать, они составили своего рода рабочую модель мироустройства, которую можно было дополнять по мере получения новой информации.

Они сделали макет глобуса и по нашим схематичным данным, дополненным картами из моего драгоценного ежегодника, нанесли на него приблизительную карту мира.

Любознательные женщины, специально приезжавшие к нам, рассаживались большими группами и внимательно слушали Джеффа, излагавшего краткую геологическую историю Земли и показывавшего место их страны относительно других земель. Из того же карманного справочника брались цифры и факты, которые наши слушательницы безошибочно и аккуратно переводили в нужные пропорции.

Этими уроками заинтересовался даже Терри.

– Если так пойдёт и дальше, они попросят нас читать лекции во всех школах и колледжах, где учатся девушки, как вам такое? – говорил он нам. – Я бы, например, с удовольствием стал авторитетной фигурой для такой аудитории!

Позднее они действительно попросили нас выступить с лекциями, но не с той целью и не для тех слушательниц, что мы предполагали.

То, как они к этому подходили, напоминало… С чем бы это сравнить? Наверное, это было похоже на то, как Наполеон выведывает военные данные у кучки неграмотных крестьян. Они точно знали, что спрашивать, и точно знали, что делать с полученной информацией; у них были почти такие же способы распространения информации, как и у нас, и к тому времени, когда нам позволили читать лекции, будущие слушательницы уже тщательно изучили искусно составленный конспект наших рассказов и приходили с такими вопросами и замечаниями, которые поставили бы в тупик маститых университетских профессоров.

И это не были молодые слушательницы. Познакомиться с девушками нам разрешили далеко не сразу.

– Будьте столь любезны, скажите, что вы намереваетесь с нами делать? – не выдержал однажды Терри, обратившись к спокойной и добродушной Моадин в своей умеренно грозной манере. Поначалу он довольно часто бушевал и разражался пространными тирадами, но казалось, женщины находили подобное его поведение крайне забавным; они собирались вокруг и рассматривали его, словно диковинный экспонат, вежливо, но с явным интересом. Со временем он научился сдерживаться и старался вести себя благоразумно, но получалось это у него не всегда.

Ровным и спокойным голосом она ответила:

– Я думала, это очевидно. Мы хотели бы научиться у вас всему, чему сможем, и научить вас тому, что вы желали бы узнать о нашей стране.

– И всё? – настаивал он.

Она загадочно улыбнулась.

– Дальше посмотрим.

– На что?

– На ваше поведение.

– Почему вы держите нас под присмотром?

– Потому что мы пока не хотели бы отпускать вас туда, где много молодых женщин.

Терри просто просиял. Он и сам догадывался о причинах, но продолжил расспросы:

– Но почему вы нас боитесь? Мы же джентльмены.

Она снова улыбнулась своей едва заметной улыбкой и спросила:

– А «джентльменов» бояться не стоит?

– Вы же не думаете, что кто-то из нас, – сказал он с ударением на «нас», – может обидеть ваших девушек?

– Нет, что вы! – быстро ответила она с неподдельным удивлением. – Всё как раз наоборот. Они могут обидеть вас. Если вы случайно причините вред кому-нибудь из наших девушек, вам придётся иметь дело с миллионом матерей.

У Терри был такой возмущённый и ошарашенный вид, что мы с Джеффом рассмеялись, а Моадин спокойно продолжила:

– Мне кажется, вы не до конца всё понимаете. Вы – мужчины, трое мужчин в стране, всё население которой состоит из матерей и тех, кто готовится ими стать. Для нас материнство – это нечто такое, чего, судя по всему, нет ни в одной из стран, о которых вы нам рассказали. Вы говорили, – она повернулась к Джеффу, – об идее человеческого братства, к которой вы стремитесь как к идеалу, но даже она, насколько я понимаю, далека от практического воплощения?

Джефф грустно кивнул.

– Чрезвычайно далека, – сказал он.

– А мы живем в действующем союзе материнства. Ничего кроме природного сестринства, которому мы обязаны жизнью, и глубокой, высокоразвитой общности, которая сформировалась в ходе социальной эволюции. Все наши помыслы сосредоточены вокруг детей. Каждый шаг на пути прогресса всегда рассматривается с точки зрения влияния на детей – на всю нашу нацию. Понимаете, мы матери, – повторила она, словно этим было всё сказано.

– Но я не понимаю, почему эти принципы, безусловно разделяемые всеми женщинами, должны нести для нас какие-либо риски, – настаивал Терри. – Вы говорите о том, что матери станут защищать своих детей. Это естественно. Так поступает любая мать. Но, милая леди, мы же не дикари, чтобы желать вреда вашим детям.

Они переглянулись и тихо покачали головами, а Зава обратилась к Джеффу – ей показалось, что он лучше их понимает и сможет всё нам разъяснить. И он действительно попытался.

Теперь и я это понимаю, ну или, по крайней мере, очень многое, но пришёл я к этому далеко не сразу – лишь после длительных и напряжённых раздумий.

Вот что означало для них материнство.

Их социальное развитие началось с довольно высокой ступени – уровня Древнего Египта или Греции. Затем они утратили всю патриархальную культуру и предполагали, что вместе с ней лишились какой-либо силы и защищённости. Но вскоре у них появились способности к девственному размножению.

И поскольку от этого зависело благополучие их детей, они добились полной и повсеместной слаженности своих действий.

Помню, как долго Терри не мог поверить в очевидное единение этих женщин – самую заметную особенность всей их культуры.

– Это невозможно, – настаивал он, – женщины не могут действовать сообща, это противоречит самой природе!

А когда мы указывали на очевидные факты, он говорил: «Чепуха!» или «К чёрту ваши факты – говорю вам, быть того не может!». И нам никак не удавалось его переубедить, пока Джефф не привёл в пример перепончатокрылых насекомых.

– Пойди к муравью, ленивец[13], и поучись у него! – торжествующе заявил он. – Разве они не действуют слаженно? С этим не поспоришь! Вся эта страна – огромный муравейник, а муравейник, как ты знаешь, это не что иное, как питомник. А как насчет пчёл? Они разве не сотрудничают, не проявляют любовь друг к другу? Как там писал наш дорогой Констебль?

Покажи мне сообщество самцов – птиц, насекомых или зверей, – которые так же эффективно действуют сообща? Или патриархальную страну, где люди столь же слаженно трудятся во имя общего блага? Говорю тебе, кооперация – это природная способность женщин, а не мужчин!

Терри приходилось узнавать то, чего он знать совершенно не желал. Но вернёмся к моему краткому анализу.

В интересах своих детей они создали систему тесного внутреннего сотрудничества. Конечно, чтобы эффективно работать, им пришлось разделиться по специальностям – детям нужны были не только матери, но и пряхи, ткачихи, садовницы, фермерши, плотники, каменщики.

Затем пришло время расселения по территориям. Если в стране, особенно такой маленькой, население пятикратно увеличивается каждые тридцать лет, людям вскоре будет недоставать места. Постепенно пришлось избавиться от пастбищ и скота – последними, насколько я помню, исчезли овцы. Кроме того, они создали систему интенсивного земледелия, превосходящую любые, о которых я когда-либо слышал, – во всех лесах были высажены плодово-ягодные деревья и орешники.

Но несмотря на все эти меры, однажды наступил момент, когда проблема перенаселённости встала особенно остро. Переизбыток населения в стране неизбежно приводил к падению уровня жизни.

И как же поступили эти женщины?

Нет, они не стали ввязываться в «борьбу за существование», которая привела бы к вечной гонке несчастных, необразованных масс, где каждый пытается прорваться наверх, но сделать это удаётся лишь кучке людей – и то ненадолго, пока внизу остальные пытаются свести концы с концами и ширится слой бедняков и дегенератов, и нет вокруг ни мира, ни спокойствия, ни какой-либо возможности для развития в людях действительно благородных качеств.

И нет, они не стали планировать разбойничьи нападения на другие страны, чтобы отнять у них землю или продовольствие и обеспечить выживание своих бедных соплеменниц.

Ничего подобного. Они собрали совет и обсудили сложившееся положение. Волевые и сильные мыслительницы, они сказали друг другу: «Прилагая максимум усилий, мы можем обеспечить необходимый уровень жизни – с соблюдением требуемых стандартов мира, комфорта, здоровья, красоты и прогресса – для опредёленного количества людей. Очень хорошо. Именно столько людей мы и создадим».

Вот так. Понимаете, они были Матерями, но не в нашем понимании матерей с их неуправляемой, принудительной плодовитостью, вынужденных перенаселять свою землю и другие страны, а потом видеть, как их дети страдают, грешат и погибают в безумной борьбе друг с другом, а в том понимании, что они перешли к осознанному созданию людей.

Материнская любовь была для них не животной страстью, простым «инстинктом», исключительно личным чувством; она была религией.

Эта любовь включала безграничное чувство сестринства, повсеместного единения ради всеобщей цели – всё то, что нам было так трудно понять. И она была национальной, расовой, человеческой – я даже не знаю, как ещё это описать.

Мы привыкли видеть в «матери» существо, полностью поглощённое своим прекрасным розовым свёртком и если и интересующееся чужими свёртками, то лишь весьма отдалённо, не говоря уж об общих потребностях всех младенцев. А эти женщины вместе трудились над выполнением величайшей из задач – они создавали людей и делали это ответственно.

После принятого решения последовал период «отрицательной евгеники», который, должно быть, потребовал ужасных жертв. Мы обычно готовы «отдать жизнь» за свою страну, а им пришлось ради своей страны отказаться от материнства – и для них это было труднее всего.

Добравшись до этого места, я отправился к Сомель за разъяснениями. К тому времени мы так сдружились, как я никогда в жизни не дружил с другими женщинами. С ней было легко и приятно, от неё исходила материнская доброта, которую в женщине так ценят мужчины, но при этом у неё был ясный ум, и на неё можно было положиться – то есть в ней были все те качества, что я привык считать чисто мужскими. Мы постоянно с ней разговаривали и успели многое обсудить.

– Значит, – сказал я, – здесь наступило ужасное время, когда людей стало слишком много и было принято решение об ограничении притока населения. У себя мы такие вещи тоже активно обсуждаем, но у вас совсем другая ситуация, и я бы хотел услышать более подробный рассказ. Насколько я понимаю, материнство стало для вас высшим общественным долгом, священным таинством, к которому ваши женщины прибегают лишь один раз в жизни; тем же, кто для этого непригоден, не разрешается даже это; а чести родить больше одного ребёнка женщины удостаиваются только в качестве высшей награды со стороны государства.

(Тут она добавила, что ближайшим подобием нашей аристократии у них были люди, происходившие из рода Верховных многодетных матерей – то есть женщин, удостоенных этой чести.)

– Но одно мне непонятно – как вы предотвращаете рождение детей? Каждая женщина может родить пятерых. Мужей-тиранов, которые стали бы этому препятствовать, у вас нет – и вы навряд ли уничтожаете нерождённых…

Я никогда не забуду её полный ужаса взгляд. Она вскочила со стула, бледная, с горящими глазами.

– Уничтожать нерождённых! – хрипло прошептала она. – Мужчины вашей страны так поступают?

– Мужчины! – с жаром воскликнул я, и вдруг понял, какая пропасть сейчас разверзнется передо мной. Мы не хотели, чтобы эти женщины решили, что наши женщины, которых мы так гордо восхваляли, были в чём-то ущербнее их. Мне стыдно в этом признаваться, но я ушёл от ответа. Я рассказал ей о Мальтусе[15] и его опасениях. Рассказал о женщинах с криминальными наклонностями – извращенках или помешанных, совершавших детоубийство. Сказал, вполне искренне, что хотя многое в нашей стране не выдерживает критики, я бы не хотел сейчас зацикливаться на недостатках, пока они не узна́ют нас и наши условия жизни чуть лучше.

И после этого долгого отступления я вновь подобрался к своему вопросу о том, как они ограничивали численность населения.

Сомель же, казалось, сожалела и даже немного устыдилась того, что так открыто выразила свое изумление. Теперь, зная об этих женщинах гораздо больше, я оглядываюсь назад и не устаю поражаться их мягкой тактичности, с которой они снова и снова выслушивали наши заявления и признания, казавшиеся им, должно быть, совершенно отвратительными.

С трогательной серьезностью она объяснила, что, как я и предполагал, поначалу каждая женщина рожала пятерых детей, и на волне их общего желания возродить свою нацию это продолжалось несколько веков, пока не настало время, когда необходимость в ограничениях встала особенно остро. Это было ясно всем, и все были заинтересованы в поиске решения.

С тем же энтузиазмом, с каким они развивали свой удивительный дар, они решили научиться его контролировать, и несколько поколений женщин посвятили все усилия изучению этой возможности.

– Пока мы разбирались с этим, пришлось ввести продовольственные пайки, – сказала она. – Но в итоге мы разобрались. Понимаешь, когда приходит время вынашивать ребёнка, женщина испытывает сильнейший душевный подъём – всё её существо замирает в восторженном ожидании и подчиняется одной цели – родить. Мы научились подходить к этому периоду с величайшей осторожностью. И очень часто молодые женщины, никогда ранее не рожавшие, добровольно отказывались от материнства. Когда приходило их время и в них зрела глубокая внутренняя потребность родить ребенка, они начинали заниматься активным трудом – физическим и умственным; но основное утешение они находили в уходе и заботе за уже рождёнными детьми.

Она замолчала. Её мудрое милое лицо преисполнилось искренней нежности и благоговения.

– Вскоре мы осознали, что материнская любовь может проявляться по-разному. Думаю, наши дети так… так горячо любимы – всей страной, всеми нами, – потому что у нас – ни у кого из нас – больше нет возможности рожать столько детей, сколько нам бы хотелось.

Бесконечная грусть послышалась мне в этой фразе.

– В нашей жизни много горьких и несправедливых вещей, – сказал я, – но это положение представляется мне невыносимо печальным – целая нация несостоявшихся матерей!

Но она улыбнулась своей глубокой, спокойной улыбкой и сказала, что я всё понял совсем не так.

– Каждая из нас лишена определённых личных радостей, – сказала она, – но не забывай, что у нас здесь миллион детей, которым нужны любовь и забота – и все они наши дети.

Это было выше моего понимания. Целая нация женщин говорит о любви ко всем детям, как к своим! Впрочем, наверное, то же самое сказали бы муравьи и пчёлы – а может, так они и говорят.

И тем не менее всё было именно так, как она рассказала.

Когда женщина решала стать матерью, она позволяла своей внутренней жажде материнства взять верх, и тогда свершалось чудо деторождения. Когда же она отказывалась от материнства, всё, что ей нужно было сделать, – это перестать об этом думать и наполнить свое сердце любовью к другим детям.

Допустим, в нашем мире дети – ну то есть несовершеннолетние – это примерно три пятых населения; здесь же они составляют лишь одну треть или даже меньше. Но какой заботой их окружают! Ни наследник престола, ни единственный ребёнок миллионера, ни долгожданный сын немолодых родителей – никто не мог бы сравниться с детьми Женландии по уровню обожания.

К этой теме я ещё вернусь, а пока же позволю себе закончить своё небольшое исследование.

Им удалось эффективно снизить прирост населения, чтобы страна могла дать всем жителям самое лучшее для комфортной и полной жизни – у каждого было достаточно пространства, воздуха и даже возможностей для уединения.

А затем, поскольку население было ограничено в количестве, они принялись работать над его качеством. И эта работа велась беспрестанно около пятнадцати столетий. Стоит ли удивляться тому, какие прекрасные здесь люди?

Физиология, гигиена, санитария, физическая культура – в этих сферах всё давно было доведено до совершенства. Болезни были искоренены практически полностью, в результате чего некогда высокие достижения в том, что мы называем медицинскими науками, были утрачены и перешли в ряд забытых дисциплин. Это была чистокровная, сильная нация, обеспечившая себе постоянно высокий уровень жизни, ухода и благополучия.

Что касается психологии – едва ли что-то изумляло и восторгало нас сильнее, чем их повседневные знания в этой области и применение этих знаний на практике. Чем больше мы узнавали об этом, тем выше ценили то утончённое мастерство, с которым нас, чужаков неизвестной расы, незнакомого противоположного пола, с самого начала понимали и принимали.

Обширные, глубокие, всесторонние знания позволили им сформулировать и решить проблему образования с применением методов, о которых я надеюсь рассказать позже. Сравнивать наших среднестатистических отпрысков с их детьми, окружёнными любовью всей нации, – это как сравнивать перекати-поле с идеально выведенными и умело взращёнными розами. При этом «взращёнными» дети совсем не казались – это стало их естественным состоянием.

Этот народ, планомерно укреплявший свой умственный потенциал, силу воли и социальную общность, много веков с неизменным успехом развивал сферу наук и искусств – в том виде, в каком они их понимали.

И в этот дивный, тихий край, в страну мудрых, добрых, сильных женщин явились мы со своим чувством превосходства; ну а теперь, когда мы были обучены и обузданы в достаточной степени, чтобы считаться безопасными, нас наконец повезли смотреть страну и знакомиться с её жительницами.