Мы стояли на узком, неровном и довольно покатом уступе, с которого наверняка бы бесславно свалились и разбили бы свои неразумные головы, если бы его края не были увиты лианой. Это было раскидистое растение с широкими листьями, напоминавшее виноградовник[6].

– Спуск здесь, слава богу, не совсем вертикальный, – воодушевлённо и гордо сказал Терри. – Эта лиана вряд ли выдержит наш полный вес, но если мы начнём спускаться по очереди, держась за неё и упираясь ногами в склон, то благополучно доберёмся до следующего уступа.

– Что ж, наверх лезть никакого желания, а здесь оставаться тоже нельзя, так что я согласен, – без тени улыбки сказал Джефф.

Со словами «Сейчас я покажу вам, как христианин должен принимать свою смерть!» первым начал спускаться Терри. Удача нам сопутствовала. Туники мы оставили в замке и были одеты в те плотные комбинезоны, позволившие нам успешно одолеть спуск, хотя в самом конце я упал с довольно большой высоты и не соскользнул со второго уступа лишь благодаря силе тяжести. После этого нас ждало схождение «по трубе» – длинной, неровной расщелине, и вот наконец, основательно исцарапанные и все в синяках, мы добрались до реки.

Там было гораздо темнее, но мы прекрасно понимали, что нужно уходить как можно дальше, поэтому начали продвигаться вдоль каменистого русла реки – то вброд, то прыжками, то вверх по склонам, под чёрно-белыми отблесками появлявшейся и скрывавшейся над листвой луны – и остановились, лишь когда совсем рассвело.

Обнаружив прекрасное ореховое дерево, мы наполнили карманы большими орехами в мягкой скорлупе, которые, как мы уже хорошо знали, прекрасно утоляют голод и жажду.

Я, кажется, забыл упомянуть, что одежда этих женщин содержала большое количество самых разнообразных карманов. Они были на всех предметах одежды, а в комбинезонах их оказалось особенно много. Мы набили их орехами, пока не раздулись, как прусские солдаты в походе, вволю напились и легли отдохнуть.

Место было не самым удобным, и забраться туда было непросто – нечто вроде расщелины на вершине крутого берега; зато там было сухо, и вход надёжно скрывала листва. После утомительного трёх-четырёхчасового путешествия и сытного завтрака мы улеглись валетом и спали до тех пор, пока солнце не начало жечь наши лица.

Терри тихонько толкнул меня ногой.

– Ты там как, Ван? Живой?

– Очень даже живой, – бодро ответил я.

Джефф тоже проснулся в прекрасном расположении духа.

Потянуться мы ещё могли, а повернуться – уже нет; поэтому переворачивались мы осторожно, один за другим, стараясь не высовываться за лиственный навес.

Уходить днём смысла не было. Местность мы не знали, но понимали, что находимся на краю возделываемых земель и что по всей округе наверняка подняли тревогу.

Лёжа на разогретых камнях в этом узком пристанище, Терри тихонько посмеивался – его забавляло то, в каком замешательстве, должно быть, пребывают сейчас наши охранницы и наставницы, и он отпускал на их счёт бесстыдные шуточки.

Я заметил, что до биплана нам ещё идти и идти, если он вообще остался на том же месте, но Терри лишь легонько пнул меня и велел не каркать.

– Не помогаешь, так хотя бы не мешай, – сказал он. – Пикника вам никто не обещал. Но лично я сбежал бы хоть в ледники Антарктики – всё лучше, чем сидеть взаперти.

Вскоре мы снова задремали.

Долгий отдых и всепроникающая сухая жара пошли нам на пользу, и в ту ночь мы прошли большое расстояние, держась лесного массива, который, как мы знали, опоясывал всю страну. Иногда мы оказывались на внешней его стороне, и тогда перед нами неожиданно возникали крутые обрывы.

– Эта страна вздымается вверх, как базальтовый столб, – сказал Джефф. – Весёленький нам предстоит спуск, если они забрали наш аэроплан!

За это предположение он был тут же отчитан.

Территории внутри страны выглядели достаточно мирно, но мы их видели мельком и при свете луны; ночью же старались не высовываться. Как сказал Терри, даже если мы и могли бы убить наших старушек, делать это очень не хотелось; но если они нас обнаружат, с них станется снова нас скрутить и притащить обратно. Оставалось лишь одно – скрываться и, по возможности, уйти незамеченными.

Говорили мы мало. Ночью нас ожидал бег с препятствиями: мы «лесами скакали, мимо гор, мимо скал»[7], переплывали реку там, где не было брода или обхода, – но это случилось лишь дважды. Днём же проваливались в глубокий, сладкий сон. Нам очень повезло, что природа этих мест позволяла жить на подножном корму. Даже на краю леса съедобных плодов было в избытке.

Джефф разумно предположил, что как раз поэтому мы должны проявлять особую осторожность, ведь в любую минуту можно натолкнуться на дюжину крепких дам, собирающих орехи или ухаживающих за растениями в садах и лесах. И мы старались вести себя крайне осмотрительно, понимая, что если в этот раз нас поймают, другой возможности не представится, пока наконец не вышли к краю скалы и не увидели далеко внизу широкую гладь озера, от которого в своё время началось наше восхождение.

– Что ж, добрались! – сказал Терри, неотрывно глядя вниз. – Значит, так: если не найдём аэроплан, вернёмся сюда и поищем другие способы спуска со скалы.

Скала, к слову, выглядела совершенно неприступной. Она вздымалась настолько отвесно, что увидеть её основание можно было, лишь сильно нагнувшись, а земля внизу представляла собой островки буйной растительности на болотах. Но рисковать жизнью нам не пришлось, ибо вскоре, пробравшись, словно туземцы на охоте, через лабиринт камней и деревьев, мы вышли на ровную площадку, где когда-то приземлились, и там, почти не веря своей удаче, обнаружили аэроплан.

– Они его даже накрыли, ей-богу! Кто бы мог подумать, что у них хватит на это мозгов! – вскричал Терри.

– Если на это хватило, хватит и на остальное, – тихо предупредил его я. – За ним наверняка наблюдают.

Мы осмотрели близлежащую территорию настолько тщательно, насколько смогли при убывающем лунном свете – а он обычно весьма ненадёжен; но с восходом солнца стало понятно, что перед нами действительно наш аэроплан, покрытый какой-то плотной тканью вроде парусины, и что он, по всей видимости, никем не охраняется. Мы решили, как только полностью рассветет, бежать к аэроплану, чтобы осмотреть его.

– Мне плевать, заведётся он или нет, – заявил Терри. – Если что, подкатим его к краю, заберёмся в кабину и просто спланируем – вжик! – вон туда, к нашей лодке. Смотрите, вон она!

И правда, внизу, словно серый кокон в дымке ровной воды, стояла наша моторная лодка.

Стараясь не шуметь, мы ринулись к аэроплану и принялись тянуть за завязки чехла.

– Да чтоб тебя! – в нетерпеливом отчаянии воскликнул Терри. – Они его зашили! А у нас ножа нет!

Мы стали изо всех сил тянуть прочную ткань, надеясь разорвать её, как вдруг услышали звук, от которого Терри взвился, как боевой конь: без сомнения, рядом кто-то хихикал. Три девушки.

Это были они. Селис, Алима и Элладор, выглядевшие так же, как и при первой нашей встрече, стояли чуть поодаль – любопытные и озорные, словно неразумные сорванцы.

– Подожди, Терри! Осторожней! – взмолился я. – Слишком уж всё подозрительно. Вдруг это ловушка!

– Давайте воззовём к их добрым сердцам, – предложил Джефф. – Мне кажется, они нам помогут. Может, у них есть нож.

– Бросаться на них точно не стоит, – я вцепился в Терри. – Мы прекрасно знаем, что в беге и лазании они лучше нас.

Он неохотно согласился, и мы, обменявшись парой реплик, медленно пошли в сторону девушек, выставив вперёд ладони в знак добрых намерений.

Они не двигались, пока мы не подошли довольно близко, а потом знаками попросили нас остановиться. Мы попытались сделать ещё пару шагов вперёд, но они тут же отпрыгнули. Мы встали там, где было указано. Потом мы на их языке, как смогли, рассказали им о своём положении – о том, как нас заточили, как мы сбежали, – при этом мы отчаянно жестикулировали, а они слушали с живым интересом, – как прятались днём и шли ночью, питаясь одними орехами, – тут Терри изобразил, что страшно голоден.

Я понимал, что он вряд ли так уж голоден – еды у нас было достаточно, и нужды экономить припасы не было. Но его пантомима их очень впечатлила, и после недолгих перешёптываний они достали из карманов небольшие свёртки и с грациозной точностью бросили их прямо нам в руки.

Джефф был им очень благодарен, а Терри так бурно жестикулировал в знак восхищения, что они решили по-мальчишески похвастаться перед нами своими умениями. Пока мы ели их вкуснейшее печенье, а Элладор следила, не выкинем ли мы чего, Селис отбежала в сторону и соорудила что-то типа игры «Утка на скале»[8] – пирамидка из трёх веток, сверху – большой жёлтый орех; Алима в это время собрала горстку камешков.

Жестами они показали нам, что нужно кидать камнями в пирамидку, но та была довольно далеко, так что лишь после нескольких неудачных попыток, вызвавших заливистый смех этих озорных созданий, Джефф смог наконец сбить пирамидку. У меня на это ушло ещё больше времени, а Терри, к своему огромному разочарованию, занял лишь третье место.

Потом Селис снова сложила пирамидку и, глянув на нас, разбила её. Указав на разбросанные ветки, она помотала своей кудрявой головой.

– Нет, – сказала она. – Плохо. Не так! – Нам было вполне понятно, что она хочет сказать.

Она вновь составила ветки, увенчала их крупным орехом и вернулась к подругам, после чего две проказницы сели и стали поочерёдно бросать в пирамидку камни, а одна оставалась на поле, чтобы заново её собирать. Два раза из трёх у них получалось сбить орех, не задев при этом ветки. Они очень радовались своей ловкости, и мы притворились, что тоже рады за них, хотя на самом деле радоваться было особо нечему.

Эта игра нас очень сблизила, но я сказал Терри, что мы сильно пожалеем, если не уберёмся отсюда, пока ещё можем, и мы стали просить у них ножи. Мы показали, зачем они нам, и девушки с гордостью достали из карманов что-то вроде складных ножей.

– Да! – радостно воскликнули мы. – Нам нужно! Пожалуйста!

Их язык мы к тому времени знали вполне прилично, поэтому стали выпрашивать ножи, но они отказывались нам помочь. Если мы подходили слишком близко, они отпрыгивали назад, готовые в любой момент убежать.

– Бесполезно, – сказал я. – Давайте лучше поищем острые камни – нужно же как-то освободить биплан.

Осмотревшись и найдя несколько камней с заострёнными краями, мы попытались разорвать ими ткань, но это было сродни попыткам атаковать парусину раковиной моллюска.

Безуспешно царапая камнем чехол, Терри едва слышно сказал нам:

– Братцы, а мы ведь в хорошей форме – один резкий бросок, и мы их схватим. Другого выхода нет!

Наблюдая за нашей работой, девушки подошли довольно близко, и наш рывок застал их врасплох, к тому же Терри был прав – недавние тренировки сделали нас гораздо сильнее и выносливее. Несколько отчаянных мгновений их испуга и нашего торжества…

Но как только мы протянули к ним руки, дистанция между нами увеличилась; они тут же набрали скорость, и хоть мы и мчались изо всех сил и забежали гораздо дальше, чем это было возможно, они всё время были впереди.

Наконец, после неоднократных моих увещеваний, мы остановились, тяжело дыша.

– Это какая-то глупость, – сказал я. – Они нарочно это делают. Нужно вернуться, иначе пожалеем.

Мы пошли обратно, уже гораздо медленнее, и нам действительно пришлось пожалеть.

Когда мы добрались до нашего укутанного аэроплана и снова попробовали сорвать с него чехол, вокруг, словно ниоткуда, возникли они – спокойные, решительные, так хорошо знакомые нам лица.

– Боже мой, – простонал Терри. – Генеральши! Всё кончено, их тут сорок на одного.

Сопротивляться смысла не было. Эти женщины брали количеством, общей силой, приобретённой не столько в упражнениях, сколько благодаря единой цели. На их лицах не было страха, и поскольку оружия у нас не имелось, а их насчитывалась добрая сотня – они обступили нас плотным кольцом, – мы с достоинством, насколько позволяли обстоятельства, сдались им на милость.

Безусловно, мы ожидали наказания – более суровых условий заточения, одиночного содержания, – но ничего подобного не произошло. К нам отнеслись как к несносным прогульщикам, причём казалось, что причина прогула была им вполне понятна.

Мы отправились обратно, в этот раз не под наркозом, на электромобилях, похожих на привычные нам. Каждый из нас сидел в отдельном экипаже, стиснутый по бокам крепкими дамами, а ещё три надзирательницы расположились на сиденье напротив.

Вели они себя вполне дружелюбно и пытались разговаривать с нами, насколько это было возможно с учётом нашего знания языка. И хотя Терри был крайне подавлен и поначалу все мы боялись суровых последствий, вскоре я почувствовал себя спокойнее и даже стал получать удовольствие от поездки.

Со мной сидели пятеро прежних компаньонок, и все они излучали добродушие и, казалось, не испытывали ничего, кроме лёгкого торжества, как будто одержали победу в элементарной игре, хоть и вежливо скрывали это.

К тому же нам выдался шанс посмотреть страну, и чем дольше мы ехали, тем сильнее она мне нравилась. Мы ехали слишком быстро, и я не видел всех деталей, но успел оценить безупречные дороги – чистые, как свежевымытый пол; нескончаемые тенистые аллеи и яркие полосы цветов за ними; великолепные плодородные поля, протянувшиеся до горизонта, и восхитительные пейзажи.

Мы проезжали города и деревни, и вскоре я убедился, что изобилие прекрасных парков в первом увиденном нами городе вовсе не было исключением из правил. Эти удивительные виды мы наблюдали ещё из аэроплана, но из-за большой высоты не могли рассмотреть детали, а в тот день, когда нас захватили, нам было не до разглядывания окрестностей. Но теперь мы двигались со скоростью не более тридцати миль в час и проехали существенную часть страны.

На обед мы остановились в довольно большом городе, и там, медленно проезжая по улицам, смогли получше разглядеть местных жительниц. Они и в других местах выходили посмотреть на нас, но здесь их было больше, и когда мы вышли подкрепиться – столики были накрыты в большом саду под сенью деревьев, среди цветов, – к нам было обращено множество глаз. И везде – в полях, деревнях и городах – были одни лишь женщины. Пожилые, молодые, а также очень много тех, кто не выглядел ни юными, ни старыми, – но только женщины. Девушки тоже были, но они, как и дети, встречались реже и в целом держались особняком. Множество девушек и детей мы видели в школьных дворах и на игровых площадках, но, насколько можно судить, мальчиков не было и там. Мы смотрели вокруг и старались всё подмечать.

Обращённые к нам взгляды были добрыми, приветливыми и полными искреннего интереса. Враждебности никто не проявлял. Язык мы уже понимали довольно сносно, и всё, что до нас доносилось, звучало вполне доброжелательно.

К вечеру мы благополучно вернулись в свою просторную комнату. Учинённого нами беспорядка как не бывало, кровати аккуратно заправлены, в шкафах – новая одежда и полотенца. Единственное, что изменилось, – в нижних садах выставили освещение и назначили дополнительную охрану. Но на следующий день нам предстояла серьёзная беседа. Три наши наставницы, не принимавшие участия в задержании, готовились к нашему возвращению, и вот настал момент объяснений.

Женщины прекрасно понимали, что мы направимся к аэроплану, и знали, что спуститься вниз живыми каким-то другим способом невозможно. Поэтому наш побег никого не встревожил: они лишь оповестили жителей, чтобы те отслеживали наш путь вдоль лесного массива между этими двумя точками. Оказывается, почти каждую ночь за нами незаметно наблюдали местные женщины, прятавшиеся в кронах больших деревьев в устье реки и на скалах.

Терри выглядел ужасно раздосадованным, а я нашёл это крайне забавным. Мы рисковали жизнями, скрывались, как разбойники, пробирались в темноте, питались орехами и фруктами, мокли и мёрзли ночами, изнывали от жары днём, а всё это время наши достопочтенные дамы терпеливо ждали, когда мы доберёмся до места назначения.

Теперь же они начали объяснять нам, стараясь использовать понятные слова, что мы считаемся гостями страны, кем-то вроде подопечных для всего общества. Из-за нашего изначального неповиновения им пришлось на время принять дополнительные меры безопасности, но как только мы выучим язык – и если пообещаем, что не станем причинять никому вреда, – они покажут нам всю страну.

Джефф с готовностью заверил их в этом. Конечно, он не стал обвинять Терри, но дал понять, что ему очень стыдно и впредь он готов следовать правилам. Что же до языка, мы с удвоенным рвением взялись за его дальнейшее освоение. Нам принесли книги, много книг, и я принялся вдумчиво их изучать.

– Чепуха какая-то, а не литература, – не выдержал однажды Терри, когда мы остались наедине в своей комнате. – Понятно, что начинать нужно с рассказов для детей, но я готов к чему-то поинтереснее.

– Вот только какие романтические истории и безумные приключения могут быть без мужчин? – спросил я. Ничто так не выводило Терри из себя, как мысль о том, что мужчин здесь нет. Но пока они действительно нигде не фигурировали – ни в книгах, ни на иллюстрациях.

– Помолчи! – зарычал он. – Что за околесицу ты несёшь! Вот возьму и спрошу у них напрямик – мы уже достаточно их понимаем.

Мы действительно изо всех сил старались освоить язык – к тому времени мы бегло читали и могли свободно обсуждать прочитанное.

В тот день мы все сидели на крыше – мы трое и наши наставницы за одним столом; охраны вокруг не было. Какое-то время назад нам дали понять, что если мы пообещаем не прибегать к насилию, они уберут постоянный надзор, и мы с готовностью дали обещание.

Так что мы спокойно сидели рядом, все в похожих комбинезонах; волосы у нас отросли до той же длины, что и у женщин, и выделялись мы только бородами – от которых, к слову, хотели избавиться, но пока не смогли уговорить хозяек выдать нам хоть какой-то режущий инструмент.

– Сударыни, – без каких-либо предисловий сказал Терри, – в вашей стране нет мужчин?

– Мужчин? – переспросила Сомель. – Вроде вас?

– Да, мужчин, – Терри показал на свою бороду и расправил широкие плечи. – Мужчин, настоящих мужчин.

– Нет, – спокойно сказала она. – В этой стране мужчин нет. И не было вот уже две тысячи лет.

У неё был ясный, уверенный взгляд, и этот поразительный для нас факт она преподнесла вполне буднично.

– Но ваш народ… дети… – возразил Терри, ни капли ей не веря, но не желая в этом признаваться.

– Ах да, – улыбнулась она. – Конечно, для вас это странно. Мы все матери, но отцов здесь нет. Мы думали, вы сразу об этом спросите – что же вы молчали?

Она смотрела на Терри с неизменным добродушием; голос её звучал искренне и непринуждённо.

Терри начал говорить что-то о том, что мы плохо знали язык, и его объяснения звучали довольно путано, а вот Джефф высказался откровеннее.

– Вы уж нас простите, – сказал он, – но в это, признаться, трудно поверить. Нигде в мире не существует… такого.

– У вас нет форм жизни, у которых это возможно? – спросила Зава.

– Разве что у некоторых низших форм…

– Насколько низших – или, скорее, насколько высших?

– Ну, есть довольно развитые формы насекомых, размножающихся подобным образом. Мы называем это партеногенезом – девственным зарождением.

Она, казалось, не понимала.

– Зарождение — понятно, но что значит девственное?

Терри смутился, но Джефф ответил на вопрос совершенно спокойно:

– В контексте спаривающихся животных термин «девственный» описывает женскую особь, у которой не было спаривания.

– Да, понимаю. А к мужским особям это тоже относится? Или к ним применяется другой термин?

Джефф торопливо ответил, что термин применяется и к ним, но употребляется редко.

– А почему? – спросила она. – Ведь для спаривания нужны двое. А значит, каждая особь, не имевшая спаривания, девственна? А ещё скажите, есть ли у вас формы жизни, у которых рождение происходит от отца?

– Мне такие неизвестны, – ответил он, а я со всей серьёзностью спросил:

– Вы хотите сказать, что две тысячи лет здесь живут только женщины и рождаются только девочки?

– Совершенно верно, – ответила Сомель, серьёзно кивнув. – Конечно, мы знаем, что у других живых существ это устроено иначе, что бывают и отцы, и матери. И мы понимаем, что вы – отцы, прибывшие из мира, где есть и те, и другие. Дело в том, что мы давно ждём, когда вы научитесь свободно говорить на нашем языке и сможете рассказать нам о своём крае и об остальном мире. Вы так много знаете, а наши познания ограничиваются лишь этой страной.

Во время наших предыдущих занятий мы действительно пытались рассказать им об огромном мире вокруг – делали наброски, чертили карты и даже – на примере круглого плода – демонстрировали земной шар, размеры и пропорции стран, численность населения. Всё это было весьма условно и схематично, но они многое поняли.

Сейчас я понимаю, что мне не удалось в полной мере передать впечатление, которое оставляли эти женщины. Нельзя сказать, что они были невежественны – напротив, мы всё больше осознавали их глубокую мудрость; что же до умения здраво мыслить, ясно рассуждать и анализировать – эти способности были у них на высочайшем уровне, хотя в мире было множество вещей, которых они не знали.

Они обладали спокойным нравом, исключительным терпением и добродушием, но что особенно впечатляло – они были начисто лишены раздражительности. Пока мы судили лишь о своём ближайшем окружении, но впоследствии поняли, что это их общая черта.

К тому времени мы уже осознали, что находимся среди друзей, к тому же весьма способных, хотя об общем уровне их развития знали по-прежнему очень мало.

– Мы бы хотели, чтобы вы научили нас всему, чему сможете, – продолжала Сомель, сцепив на столе свои крепкие, красивые руки и оглядывая нас спокойным, открытым взглядом. – А мы можем научить вас тому новому и полезному, что знаем сами. Можете себе представить, какое это важное событие для нас – спустя две тысячи лет здесь появились мужчины! А ещё нам бы хотелось побольше узнать о ваших женщинах.

Услышав слова о собственной значимости, Терри тут же приободрился – по его гордо вскинутой голове я понял, что ему это очень приятно. Я же, когда она упомянула наших женщин, почувствовал укол какого-то странного, непередаваемого чувства, никогда ранее не поднимавшегося во мне при слове «женщины».

– Вы нам расскажете, как это произошло? – настаивал Джефф. – Вы сказали, две тысячи лет – а до этого здесь были мужчины?

– Да, – ответила Зава.

Какое-то время они молчали.

– Вам нужно прочитать всю нашу историю целиком – но не волнуйтесь, она написана кратко и доступно. У нас ушло много времени, чтобы научиться чётко излагать собственную историю. О, как бы я хотела прочесть вашу!

С энтузиазмом и блеском в глазах она поочередно оглядывала нас.

– Как это было бы прекрасно, вы не находите? Сравнить наши истории за две тысячи лет, понять различия между нашим народом, где есть только матери, и вашим, где есть матери и отцы. Разумеется, мы наблюдаем это в природе, среди птиц – там отцы могут быть так же важны, как и матери, ну то есть почти так же. А вот среди насекомых они играют гораздо меньшую роль, иногда и вовсе никакую. А в вашем мире как?

– Да-да, среди птиц и жучков… – сказал Терри, – но не среди животных. У вас нет животных?

– Есть кошки, – сказала она. – Самцы там довольно бесполезны.

– А домашний скот? Овцы, лошади? – Я взял бумагу, сделал два наброска и протянул ей.

– Когда-то очень давно у нас были вот такие животные, – Сомель быстрыми, уверенными штрихами изобразила нечто похожее на овцу или ламу. – А ещё такие. – Две-три породы собак. – И такие. – Она указала на мой нелепый, но узнаваемый рисунок лошади.

– И что с ними стало? – спросил Джефф.

– В них больше нет необходимости, слишком уж много места они занимают. Нам нужна вся земля, чтобы прокормить людей. Страна у нас, как вы знаете, очень маленькая.

– А молоко как же? – недоверчиво спросил Терри.

– Молоко? Молока у нас достаточно. Своего собственного.

– Но… я хотел сказать… чтобы готовить… для взрослых, – смутившись, начал Терри, а женщины удивились и даже как будто расстроились.

На помощь пришёл Джефф.

– Мы держим скот и для мяса, и для молока, – объяснил он. – Коровье молоко – важнейший продукт питания. Для его производства и продажи создана огромная молочная промышленность.

Они по-прежнему выглядели озадаченными. Я указал на свой набросок коровы.

– Фермер доит корову, – сказал я и дорисовал ведро со стулом, жестами изобразив, как доят. – Потом молоко увозят в город, и молочники разносят его по домам – у каждой двери с утра появляется бутылка молока.

– А у коровы нет детёнышей? – серьёзно спросила Сомель.

– Есть, телята.

– И молока хватает и для вас, и для телят?

Какое-то время мы разъясняли этим милым женщинам процесс, при котором корову разлучают с её телёнком, а телёнка лишают его природной пищи, а затем разговор ушёл в сторону обсуждения производства и потребления мяса. Они нас выслушали, побледнев, и вскоре попросили разрешения удалиться.