Мы говорим: «Брак – это лотерея» и «Браки совершаются на небесах», однако первое утверждение принимается на веру чаще, чем второе.

В нашем мире бытует вполне обоснованное мнение, что жениться лучше «в своём кругу», и высказываются справедливые сомнения в отношении международных браков, которые, похоже, нынче заключаются в интересах общественного прогресса, а не во благо соединяющихся сторон.

Но никакие межнациональные, расовые, кастовые или религиозные комбинации не дают таких различий, которые наблюдались у нас – трёх современных американцев и трёх девушек Женландии.

Легко сказать, что, мол, вы должны были открыто и честно обсудить всё заранее. Мы обсуждали. По крайней мере, мы с Элладор много раз обговаривали условия этого Великого приключения и считали, что наш дальнейший путь нам совершенно ясен. Но есть вещи, не подвергаемые сомнению, взаимно воспринимаемые как должное, и когда обе стороны многократно на них ссылаются, они зачастую имеют в виду вовсе не одно и то же.

Различия в образовании мужчины и женщины – в среднестатистическом изводе – довольно заметны, но возникающие из-за этого недоразумения мужчин, как правило, не касаются: те обычно действуют согласно своим собственным представлениям. Женщина же могла по-другому представлять себе аспекты семейной жизни; но то, что она себе представляла, о чём не ведала или чего желала, не имело особого значения.

Теперь, спустя годы и годы духовного и личностного роста, я могу спокойно и ясно рассуждать об этом, но в то время нам всем пришлось очень нелегко – особенно Терри. Бедный Терри! В любом другом браке между жителями Земли, независимо от того, какую женщину берут в жёны – белую, чернокожую, индианку, азиатку или латиноамериканку; независимо от того, образованна она или невежественна, покладиста или строптива; за ней стоят исторические традиции вступления в брак. И эти традиции обязывают женщину следовать за мужчиной. Он продолжает заниматься своими делами, а она приспосабливается к нему и к его жизни. И даже в вопросе гражданства факт и место рождения странным образом не имеют никакого значения, и женщина автоматически получает ту же государственную принадлежность, что и её муж.

И вот мы, трое чужаков, оказались в стране женщин. Её площадь была совсем небольшой, и внешние различия были не настолько велики, чтобы сильно нас удивить. Мы ещё не осознали разницу в коллективном мышлении их народа и нашем.

Начать стоит с того, что вот уже две тысячи лет здесь жила и развивалась одна и та же «чистая» нация. И если у нас преобладали исторически взаимосвязанные потоки общественной мысли, сопряжённые с целым рядом зачастую непримиримых противоречий, то этот народ раз и навсегда договорился об основополагающих принципах жизни и не просто согласился с ними, но и на протяжении шестидесяти поколений воплощал их в жизнь.

И этого мы как раз не понимали – и не принимали во внимание. Когда в наших предсвадебных разговорах кто-то из наших дорогих девушек говорил: «Мы понимаем это так-то и так-то» или «Мы считаем истинным то-то и то-то», мы, мужчины, глубоко убеждённые в силе любви и легкомысленно относящиеся к верованиям и принципам, наивно полагали, что сможем убедить их в обратном. Но то, что мы предполагали до брака, значило не больше, чем то, что воображает о замужней жизни неопытная юная девушка. В реальности всё оказалось иначе.

Дело было не в том, что они нас не любили – они любили, горячо и искренне. Но и здесь было то же самое: то, что под «любовью» понимали они, сильно отличалось от того, что в это чувство закладывали мы.

Возможно, несколько цинично говорить «мы» и «они», словно наши пары не были самодостаточны, каждая со своими радостями и горестями… вот только наш статус «чужаков» постоянно сводил нас вместе. Этот необычный опыт укрепил нашу дружбу и сплотил нас гораздо теснее, чем если бы мы общались в лёгкой и непринужденной атмосфере у себя дома. Кроме всего прочего, мы были мужчинами, и наши патриархальные традиции были гораздо старше, чем их история в две тысячи лет, и поэтому мы оставались единым целым: маленькой, но солидарной группой, выступавшей против гораздо более многочисленной армии женского начала.

Думаю, что смогу наглядно показать наши разногласия, не вдаваясь в чересчур болезненные подробности. Самым явным из них было отношение к «дому» и работе по хозяйству, которую мы интуитивно и в силу давних традиций считали делом чисто женским.

Дабы проиллюстрировать, какое сильное нас здесь постигло разочарование, приведу два примера – один из низших форм жизни, другой – из высших.

Что касается низшей формы, представьте себе муравья-самца из воображаемого мира, где муравьи живут парами, который пытается наладить домашний быт с самкой из высокоразвитого муравейника. Хоть эта самка и испытывает к нему самые тёплые чувства, её представления о продолжении рода и ведении хозяйства сильно отличаются от его собственных. Конечно, будь она заблудшей самкой в краю живущих парами муравьёв, он, возможно, и добился бы своего, но заблудшим самцом в муравейнике был он…

Что касается высшей формы, представьте себе страстного и преданного мужчину, который пытается устроить домашний быт с женщиной-ангелом, настоящим ангелом – с нимбом, крыльями и арфой, исправно выполняющим божественную миссию по всему межзвёздному пространству. Эта женщина-ангел любит его с такой преданностью, которая не оставляет ему шанса ответить взаимностью или даже просто осознать это, но её представления о служении и долге сильно отличаются от его собственных. Конечно, будь она заблудшим ангелом в краю мужчин, он, возможно, и добился бы своего; но если заблудшим мужчиной среди ангелов был он…

Когда Терри был не в себе, обуреваемый мрачной яростью, чему я как мужчина должен лишь посочувствовать, он предпочитал сравнение с муравьями. Но о Терри и постигших его разочарованиях я расскажу позже. Нелегко же ему пришлось!

Что до Джеффа – ну, Джефф всегда был немного не от мира сего. Думаю, в Средние века из него бы вышел благочестивейший из священников. Он целиком и полностью принял ангельскую метафору и пытался навязать её нам – с переменным успехом. Всей душой он боготворил Селис, и не только её лично, но и всё то, что она олицетворяла, и так прочно утвердился в мысли о практически сверхъестественном превосходстве этой страны и нации, что принимал свою участь… хочется сказать «как мужчина», но, скорее, так, будто мужчиной он как раз и не был.

Не поймите меня неправильно. Старина Джефф вовсе не был слабаком или неженкой. Он был сильным, смелым и способным, а когда нужно было драться, дрался со всей отвагой. Но в нём всегда было что-то ангельское. Удивительно, что Терри, будучи его полной противоположностью, по-настоящему любил Джеффа. Впрочем, такое иногда случается – не вопреки подобным различиям, а, возможно, благодаря им.

Ну а я был где-то посередине. Не беспечный Дон Жуан, вроде Терри, но и не рыцарь Галахад[21], как Джефф. Но несмотря на все мои недостатки, я, как мне кажется, гораздо чаще любого из них полагался на логическую оценку своего поведения. И подобные мыслительные процессы, скажу я вам, были мне тогда жизненно необходимы.

Основные разногласия между нами и нашими жёнами, как легко можно предположить, были связаны с самой природой наших отношений.

– Жёны! Не говорите мне о жёнах! – горячился Терри. – Они и слова-то такого не знают.

И они действительно не знали. Откуда бы им знать? В их доисторических архивах говорилось о полигамии и рабстве, без каких-либо постулатов о супружеской роли женщины – в нашем понимании, а позднее в формировании этой роли не было никакой необходимости.

– Единственное, что у них ассоциируется с мужчиной, это отцовство, – презрительно говорил Терри. – Отцовство! Как будто каждый мужчина только и мечтает стать отцом!

И это тоже было правдой. У них был богатый, глубокий и обширный опыт материнства, и в их восприятии единственная ценность мужчины как человеческой особи состояла в отцовстве.

Ну а в остальном между нами, конечно, была любовь, любовь самых разных оттенков, чувство, о котором Джефф без тени иронии сказал, что оно «превыше любви женской». И это действительно было так. Вряд ли я сумею передать красоту и силу любви, которой они нас одарили – ни теперь, счастливо и в полной мере испытав её, ни тогда, когда она лишь обещала безграничное чудо.

Даже Алима, обладавшая гораздо более взрывным темпераментом по сравнению с другими девушками и, бог свидетель, гораздо чаще провоцировавшая своего мужа, – даже Алима стала для своего возлюбленного воплощением терпения, мудрости и нежности, пока тот… но об этом позднее.

Наши, как сказал Терри, «так называемые жёны» продолжали заниматься лесным хозяйством. Мы же, не имея особых навыков, давно стали им кем-то вроде помощников. Чем-то нам нужно было заниматься – хотя бы чтобы скоротать время, а поскольку вечно прохлаждаться мы не могли, заниматься следовало работой.

Поэтому мы часто проводили время на свежем воздухе с нашими дорогими девушками и почти всегда были вместе – иногда, наверное, даже слишком часто.

К тому моменту мы уже поняли, что здешние жители обладали в высшей степени чутким и глубоким ощущением личного пространства, но не имели ни малейшего представления о solitude a deux[22] – уединении, которое мы так любим. Для всех жительниц здесь было реализовано правило «две комнаты и ванная»: с самого раннего детства у каждой была отдельная спальня с туалетом, а наступление совершеннолетия отмечалось добавлением ещё одной комнаты для приёма подруг.

Нам уже давно выделили по две комнаты каждому, а поскольку мы были представителями другого пола и другой нации, эти комнаты находились в отдельном доме. Женщинам казалось, что нам будет легче дышать, если мы сможем освободить свои умы в совершенном уединении.

Питались мы либо в ближайшей столовой, либо заказывали еду на дом, либо брали обед с собой в лес – во всех случаях это была еда превосходного качества. Мы к этому привыкли, и нам это нравилось – в дни ухаживаний.

После свадеб же в нас проснулось несколько неожиданное желание иметь отдельный дом, каковое не нашло отклика в сердцах наших прекрасных дам.

– Мы же и так одни, дорогой, – мягко и терпеливо объясняла мне Элладор. – Мы одни в этом огромном лесу, мы можем пойти поесть в любой летний домик – только ты и я, или занять отдельный столик где угодно, или поужинать у себя дома. Куда уж уединённее?

Она была права. Мы действительно наслаждались взаимным уединением на работе, спокойно беседовали по вечерам в их комнатах или в наших – иными словами, все прелести ухаживаний по-прежнему были с нами, и всё же нам чего-то не хватало… наверное, ощущения обладания.

– Как будто мы и не женились вовсе, – рычал Терри. – Они согласились на церемонию, только чтобы угодить нам – ну то есть Джеффу, в первую очередь. Они вообще не знают, что значит быть замужем.

Я очень старался понять позицию Элладор и, естественно, пытался донести до неё свою. Конечно, мы как мужчины хотели показать им, что в отношениях есть другие, как мы гордо их называли, «более высокие» цели, чем, выражаясь словами Терри, «простое продолжение рода». Обращаясь к самой возвышенной лексике, я пытался объяснить это Элладор.

– И что же, цели эти выше, чем взаимная любовь и надежда подарить новую жизнь, которую питаем мы? – сказала она. – Что может быть важнее?

– Это развивает любовь, – ответил я. – Вся сила прекрасной и крепкой любви двух партнёров состоит в этом высшем развитии.

– Ты уверен? – нежно спросила она. – Откуда ты знаешь, что именно в этом? Есть птицы, которые так сильно любят друг друга, что тоскуют и чахнут, если их разлучают, и не ищут себе другую пару, если один из них умирает, – но они не спариваются просто так, вне брачного сезона. И что же, в вашем мире глубокая и длительная привязанность напрямую зависит от потакания своим желаниям?

Иногда логический склад ума – вещь жутко неудобная.

Конечно, я знал о моногамных птицах и животных, которые образуют пары на всю жизнь и демонстрируют все признаки взаимной привязанности, не выходя за изначальные рамки межполовых отношений. И что с того?

– Это же низшие формы жизни! – протестовал я. – Верность, нежность и счастье – это не про них, моя дорогая! Что они могут знать о той любви, что влечёт нас друг к другу? Касаться тебя, быть рядом с тобой, становиться всё ближе, потеряться в тебе – ты же тоже это чувствуешь, правда?

Я подошёл к ней и взял её за руки.

Она смотрела на меня лучистым и нежным, но в то же время пристальным и твёрдым взглядом. В её глазах была такая незыблемая, потаённая сила, что моё большое чувство вряд ли заставило бы её потерять голову, на что я подсознательно надеялся.

Я чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя мужчина, влюблённый в богиню – но только не в Венеру! При этом моё отношение её никоим образом не обижало, не отталкивало и не пугало. В её поведении не было ни тени робкого отказа или игривого сопротивления, которые обычно так… соблазнительны.

– Вы должны быть с нами терпеливы, мой дорогой, – сказала она. – Мы не похожи на женщин вашей страны. Мы – матери, и мы – люди, но в этой области у нас нет никакого опыта.

Все эти «мы, мы и мы» – как же было трудно заставить её говорить от себя лично. Подумав об этом, я вдруг вспомнил, как мы всегда критиковали наших женщин за чрезмерно личное ко всему отношение.

Красноречиво, как только мог, я описал ей сладостную, всепоглощающую радость супружеской любви – и то, какой высокий стимул она даёт всем видам творчества.

– Ты хочешь сказать, – спокойно спросила она, словно я не держал её прохладные, твёрдые пальцы в своих горячих и слегка дрожащих руках, – что ваши пары после женитьбы продолжают делать это как в брачный сезон, так и вне его, не думая при этом о детях?

– Так и есть, – сказал я с некоторой горечью. – Ведь они не просто родители. Они – мужчина и женщина, которые любят друг друга.

– И как долго? – неожиданно спросила Элладор.

– Как долго? – в изумлении переспросил я. – Ну, столько, сколько живут.

– Есть в этом что-то прекрасное, – признала она таким тоном, будто бы рассуждала о жизни на Марсе. – Этот кульминационный акт, который у остальных форм жизни несёт лишь одну функцию, у вас стал чем-то более возвышенным, благородным и совершенным. И насколько я могу судить по твоим рассказам, он оказывает самое облагораживающее воздействие на человека. Люди вступают в брак не только для продолжения рода, но и ради этого изысканного обмена энергией – и в результате ваш мир полон бесчисленных пар возлюбленных, пылких, счастливых, преданных друг другу, живущих на волне этого высшего чувства, которое мы всю жизнь считали уместным лишь в определённое время и для одной цели. К тому же, ты говоришь, что это приносит и другую пользу – даёт стимул к творческой деятельности. Должно быть, у вас тонны, океаны творческих работ, расцветающих от бесконечного счастья каждой женатой пары! И это действительно прекрасно!

Она замолчала, задумавшись. И я молчал тоже.

Она высвободила одну руку и принялась нежно, по-матерински гладить меня по волосам. Я склонил свою разгоряченную голову ей на плечо и ощутил приятное, дивное спокойствие и умиротворение.

– Когда-нибудь ты должен отвезти меня туда, мой милый, – сказала она. – Я очень, очень тебя люблю и хочу увидеть твою страну, твой народ, твою маму… – она благоговейно умолкла. – О, как бы я полюбила твою маму!

В своей жизни я не так уж часто влюблялся, и мой опыт в этом не шёл ни в какое сравнение с искушённостью Терри. Но и этот опыт был настолько не похож на то, что я испытывал теперь, что я был в замешательстве, обуреваемый противоположными эмоциями: с одной стороны, между нами явно крепла духовная общность, и это вызывало приятное умиротворение, которое, как мне казалось, обычно достигалось лишь одним способом; с другой – мною владела недоумённая обида, ведь я нашёл вовсе не то, что искал.

А всё эта проклятая психология! Их комплексная, тщательно продуманная система воспитания так основательно укоренилась в каждой женщине, что даже не будучи педагогами по профессии, они всё равно прекрасно владели этой наукой – для них она давно стала второй натурой.

И если есть на свете дети, истерикой выманивающие себе печенье до обеда, то ни одного из них не отвлекали игрой в кубики столь искусно, как меня, когда я вдруг обнаружил, что моя, как мне казалось, настоятельная потребность исчезла, а я этого даже не заметил.

И всё это время нежные материнские глаза, в которых скрывалась удивительная проницательность, подмечали все тонкости и обстоятельства и реагировали быстро и решительно, избегая разговоров, для которых пока нет повода.

Это открытие меня поразило. Оказалось, что многое, очень многое из того, что я искренне считал физиологической необходимостью, на самом деле было необходимостью психологической – или считалось таковой. И после того как поменялось моё представление о том, что есть необходимость, изменились и мои чувства. А больше всего меня поразило – и это был весьма существенный фактор – осознание того, что эти женщины никогда не вели себя провокационно. И в этом была огромная разница с женщинами нашей страны.

То, на что с самого начала сетовал Терри – «они не женственны», «в них нет шарма», теперь стало настоящим благом. Их внешняя красота доставляла эстетическое наслаждение, но не являлась раздражителем. В их одежде и украшениях не было ни намёка на игривое «догони-поймай».

И даже Элладор, моя жена, которая ненадолго открыла мне своё женское сердце и жила неизведанной новой надеждой и счастьем потенциального совместного родительства, спустя какое-то время снова стала мне добрым другом, каким была вначале. Они были женщинами в полном смысле этого слова, настолько полном, что если они никак не выказывали свою женственность, то и заметить ее было нельзя.

Не скажу, что мне было легко, вовсе нет. Но когда я взывал к её сочувствию, я снова натыкался на глухую стену. Ей было жаль, действительно очень жаль, что я страдал, и она предлагала мне вдумчивые решения, зачастую очень полезные, включая вышеупомянутые дальновидные беседы, позволявшие предотвратить проблему до её появления; но её сочувствие никак не влияло на её убеждения.

– Если бы я считала это действительно правильным и необходимым, то, возможно, я и сделала бы это ради тебя, мой милый, но мне не хочется, совсем не хочется. Тебе ведь не нужна простая покорность, правда? И твои рассказы о высокой романтической любви – они же вовсе не об этом? Конечно, мне очень жаль, что вам приходится адаптировать свои индивидуальные особенности под наши неиндивидуальные.

Чёрт возьми! Я что, женился на всей нации? Но когда я сказал ей об этом, она лишь улыбнулась, признав наличие ограничений, и объяснила, что просто обязана думать категорией «мы».

Чёрт возьми ещё раз! Все мои устремления были сосредоточены на одном желании, но я и опомниться не успел, как она перенаправила их в разные русла, так, что разговор, начавшийся с волновавшей меня темы, закончился в тысяче миль оттуда.

Но при этом не стоит думать, что меня отталкивали, игнорировали или бросали на произвол судьбы с моими горестями. Вовсе нет. Мое счастье было в женских руках, и это женское начало было гораздо более всеобъемлющим и прекрасным, чем я мог себе представить. До свадьбы мой пыл, должно быть, так застилал мне глаза, что я всего этого просто не замечал. Я был безумно влюблён не столько в то, что видел перед собой, сколько в то, что хотел видеть. Теперь же я находился в бесконечно прекрасной, неизведанной стране, которую мог изучать, а вокруг меня царили нежнейшая мудрость и понимание. Как если бы я приехал в новый край, к новым людям, обуреваемый голодом сутки напролёт в отсутствие каких-либо увлечений, а хозяева, вместо того чтобы просто сказать мне «есть ты не будешь», воспитали во мне интерес ко множеству других сфер – музыке, живописи, играм, гимнастике, плаванию и работе с каким-нибудь хитрым механизмом, и, окружённый этими удовольствиями, я забывал о единственном аспекте, который удовлетворён не был, и прекрасно обходился без него до следующего приёма пищи.

Одна из наиболее изобретательных и искусных уловок, суть которой стала мне ясна лишь много лет спустя, когда мы стали настолько единодушны в этом вопросе, что я мог лишь посмеяться над своими тогдашними затруднениями, состояла в следующем. Дело в том, что в нашей традиции женщина должна быть как можно более женственной и как можно дальше отстоять по своим характеристикам от мужчины. Мы, мужчины, живём в собственном мире, окружённые себе подобными, поэтому иногда устаём от сверхмаскулинности и с радостью обращаемся к сверхженственности. Культ женственности позволяет нам всегда находить в женщинах то, чего мы от них ожидаем. Здесь же атмосфера была какой угодно, только не соблазняющей. Одно лишь количество этих женщин – человечных, простых, мирских женщин – делало их вовсе не обольстительными.

И когда, несмотря на всё это, мои врождённые инстинкты и укоренившиеся в сознании традиции заставили меня ждать от Элладор типично женского ответа, она, вместо того чтобы отстраниться и тем самым разжечь огонь моей страсти, намеренно проводила со мной слишком много времени – и всегда, если можно так выразиться, в неженственном ключе. И это действительно было очень забавно.

Вот я – человек, страстно желающий заполучить идеал, сформировавшийся у него в голове, и вот она – женщина, сознательно выводящая на передний план моего сознания обычный факт – факт, которым я спокойно наслаждался, но который на самом деле мешал мне добиться желаемого. И теперь я ясно вижу, почему некоторые мужчины, вроде сэра Элмрота Райта[23], выступают против профессионального развития женщин. Ведь это омрачает их женский идеал; это временно скрывает и исключает какую-либо женственность.

Конечно, я так сильно любил Элладор-подругу и Элладор-коллегу, что наслаждался её обществом на любых условиях. Вот только наблюдая её в неженском качестве по шестнадцать часов в день, вечером я мог спокойно вернуться к себе домой и заснуть, не мечтая о ней.

О, колдунья! Если кто-то и мог привлечь, покорить и удержать человеческую душу, так это она, удивительная сверхженщина. Тогда я не понимал и половины её чудесных умений. Но одно я уяснил довольно быстро: за нашими тщательно культивируемыми мыслительными установками в отношении женщин скрывается гораздо более глубокое, древнее и «естественное» чувство – спокойное благоговение перед материнством.

Так мы с Элладор становились ближе, в дружбе и счастье, и таким же путём шли Джефф и Селис.

Что же до Терри и Алимы – их история переполняет меня сожалением… и стыдом. Отчасти, впрочем, я виню и Алиму тоже. Она не была столь тонким психологом, как Элладор, а ещё в ней проявлялись унаследованные из глубины веков атавистические черты более ярко выраженной женственности, дремавшей, пока Терри не вызвал её к жизни. Но это, конечно, его не оправдывает. Я ещё не до конца понимал истинный характер Терри – да и не мог, поскольку сам был мужчиной.

Их положение было таким же, как наше, но с некоторыми отличиями: Алима, чуть более привлекательная и гораздо менее способная как практический психолог, – и Терри, в сто раз более требовательный и во столько же раз менее разумный.

Вскоре ситуация стала накаляться. Думаю, что с самого начала их отношений – она, окрылённая надеждой на совместное родительство, он – во власти ликования завоевателя – Терри вёл себя довольно бесцеремонно. Мне это доподлинно известно, ведь я помню, что он тогда говорил.

– Не нужны мне твои лекции, – огрызнулся он на Джеффа незадолго до свадебной церемонии. – Нет на свете женщины, которая не жаждет, чтобы её подчинили. Все твои красивые слова гроша ломаного не стоят, уж я-то знаю. – И он замурлыкал себе под нос:

и потом:

Джефф резко повернулся и ушёл. Да и у меня стало неспокойно на душе.

Бедняга Терри! Весь его богатый опыт никак не помог ему в Женландии. Он привык брать – и считал, что так и нужно, искренне веря, что женщинам это нравится. Но только не в Женландии! Только не с Алимой!

Я как сейчас вижу её – в один из дней первой недели после свадьбы, широким, решительным шагом она идёт по рабочим делам, плотно сжав губы и стараясь держаться поближе к Элладор. Было видно, что она не хочет оставаться с Терри наедине.

Но чем больше она его избегала, тем сильнее он её желал – что естественно.

Он закатил грандиозный скандал из-за проживания в разных домах, и то пытался заставить её жить у него, то навязывался, чтобы остаться у неё. Но тут она была непоколебима.

Как-то ночью он вышел из дома и принялся вышагивать взад-вперёд по залитой лунным светом дороге, бормоча под нос ругательства. Я тогда тоже пошёл прогуляться – совершенно в другом настроении. Услышав его проклятия, вы бы не поверили, что он вообще любит Алиму – казалось, что она была для него неким трофеем, добычей, которую нужно поймать и покорить.

Мне представляется, что из-за всех этих различий они вскоре потеряли чувство общности, которое было у них вначале, и уже не могли общаться спокойно и здраво. И ещё мне кажется – хотя, конечно, это лишь досужие рассуждения, – что своим поведением он заставил Алиму действовать наперекор себе, за пределами благоразумия, и впоследствии она устыдилась своей собственной реакции и ожесточилась.

Они ссорились, очень сильно ссорились, и если сначала им несколько раз удавалось помириться, то вскоре они, казалось, расстались окончательно – она больше не хотела оставаться с ним наедине. Наверное, к тому моменту она начала нервничать, или уж не знаю почему, но она попросила Моадин пожить в соседнем доме, а на работу её сопровождала помощница крепкого телосложения.

Терри, как я уже говорил, воспринимал это в своей манере. Видимо, он считал, что имел право сделать то, что в итоге сделал. Вполне вероятно, что он даже убедил себя, что она только этого и ждёт. Как бы то ни было, однажды вечером он спрятался в её спальне…

Обитательницы Женландии мужчин не боятся. С чего бы? Сами они не пугливы и не слабы; каждая из них может похвастаться натренированным, атлетическим телом. Алима не была той мышкой, которую мог бы задушить Отелло.

Свою излюбленную теорию о том, что женщины любят, когда их добиваются, Терри решил применить на практике: полагаясь на грубую мужскую силу, обуреваемый мужской гордыней и страстью, он решил раз и навсегда покорить свою жену.

Из этого ничего не вышло. Позднее Элладор мне всё подробно рассказала, а тогда мы услышали звуки ожесточённой борьбы и крики Алимы, зовущей Моадин. Та была рядом и немедленно пришла на помощь; вскоре подоспела ещё пара крепких и сильных женщин.

Терри метался как безумец; он был готов их убить – в этом он мне сам признался, – но не смог. Когда он занёс над головой стул, одна из женщин ринулась вперёд и перехватила его, а две другие бросились на атакующего и прижали его к полу; уже через несколько мгновений он был связан по рукам и ногам, после чего эти женщины, пожалев Терри в его бессильной ярости, усыпили его наркозом.

Алима была в бешенстве. Она хотела, чтобы его убили – вот прямо так.

Вскоре состоялся суд под председательством местной Верховной матери, и Алима – женщина, не желавшая быть покорённой, – выступила с обвинениями.

В суде нашей страны его, конечно, признали бы «в своём праве». Но то была их страна, не наша. Похоже, они оценивали тяжесть преступления с точки зрения его влияния на потенциальное отцовство, но Терри даже не потрудился ответить на подобную формулировку дела.

Лишь раз он всё же вышел из себя и, не скупясь в выражениях, заявил им, что они не способны понять потребности, желания и взгляды мужчины, обозвав их асексуальными андрогинами, бескровными и бесполыми существами.

И добавил, что они, конечно, могут его убить, как это сделали бы насекомые, но он их всё равно презирает.

Вот только его презрение, судя по всему, ничуть не трогало этих суровых, непреклонных матерей.

Суд продолжался довольно долго; женщины высказали множество интересных взглядов в отношении наших привычек, и через некоторое время Терри был вынесен приговор. Он слушал с мрачным и дерзким видом. «Ты должен вернуться домой!» – сказали ему.