Мне как мужчине, иностранцу и христианину – а я им, безусловно, был – потребовалось много времени, чтобы составить полное представление о религии Женландии.

Было очевидно, что они обожествляют материнство, но их вера была гораздо шире – по крайней мере, шире моего первоначального толкования.

Мне кажется, что лишь когда я полюбил Элладор – сильнее, чем когда-либо считал возможным, постепенно проникаясь нежным чувством к её внутреннему миру и складу ума, – я наконец начал понимать суть их верований.

Когда я спросил её об этом, она попыталась было объяснить, но потом, видя мои затруднения, предложила мне сначала рассказать о нашей религии. И узнала, что религий у нас много и все они очень разные, хоть и с общими точками соприкосновения. Какой же ясный, методичный и светлый ум был у моей Элладор! Она была не только рациональной, но и удивительно быстро схватывала суть вещей.

Она составила нечто вроде таблицы, в которой сравнивала разные религии, по мере того как я их описывал, и выделяла основные их постулаты. Все наши религии объединяло наличие высшей силы, одной или нескольких, у которых люди просили снисхождения и милости с помощью специальных священных ритуалов. Разные группы религий имели общие черты, но в них всегда фигурировала высшая сила и то, что разрешалось делать во имя неё, а что запрещалось. Было несложно проследить, как возникал человеческий образ божественного провидения – начиная с ранних богов, кровожадных, жестоких, чувственных и гордых, и заканчивая сущностью общего отца и сопутствующим постулатом о всеобщем братстве.

Ей это очень понравилось, и мои подробные рассказы о всеведении, всемогуществе, вездесущности и других атрибутах нашего Бога, а также учении о милосердии, проповедуемом Его Сыном, произвели на неё сильное впечатление.

История о непорочном зачатии её, естественно, не удивила, но догмат об искупительной жертве привел её в смятение, а еще больше Элладор поразила сущность дьявола и учение о вечных муках.

Когда я случайно обмолвился, что некоторые конфессии верили в проклятие младенцев, и объяснил эту теорию, она застыла, сидя на своем стуле.

– При этом они верили, что Бог – это любовь, мудрость и всемогущество?

– Да, именно так.

Её глаза округлились, и она сильно побледнела.

– И такой Бог обрек младенцев на вечные страдания в аду?

Она вдруг задрожала и бросилась прочь от меня, в сторону ближайшего храма.

В каждой, даже самой маленькой деревне Женландии был храм, и в этих благодатных пристанищах служили мудрые, достойные женщины, спокойно занимавшиеся своей работой, пока к ним кто-то не обратится, всегда готовые утешить, просветить, помочь – всем, кто об этом попросит.

Позже Элладор рассказала мне, с какой лёгкостью эти женщины утолили её душевное горе, и даже, казалось, устыдилась, что сама с ним не справилась.

– Понимаешь, мы не привыкли к учениям о муках, – сказала она, вернувшись с несколько виноватым видом. – У нас такого просто нет. И когда подобная мысль проникает в наше сознание, это как… наверное, как острым перцем в глаза. Вот я и бросилась к ней, ослеплённая, готовая кричать от несправедливости, а она очень быстро и удивительно просто меня успокоила.

– И как же? – с огромным любопытством спросил я.

Она сказала: «Ну что ты, благословенное дитя. Ты всё неправильно поняла. Не стоит думать, что такой Бог существовал, ибо его никогда не было. И что подобное действительно случалось, ибо такого не случалось никогда. И не стоит думать, что в эти страшные, безумные идеи хоть кто-то верил. Помни одно: тёмные и невежественные люди поверят во что угодно, а это ты, разумеется, знала и раньше.

– Но даже она, – продолжила Элладор, – побледнела, когда я ей всё это рассказала.

Это стало мне уроком. Неудивительно, что нация женщин была такой мирной и спокойной – в их верованиях не было наводящих ужас теорий.

– Но в самом начале они ведь наверняка были и у вас? – спросил я.

– Да, безусловно. Но как только наша религия достигла определённого уровня, мы их отбросили.

Из этого, как и из многого другого, я сделал выводы, которые наконец смог облечь в слова.

– Но разве вы не почитаете прошлое? И то, во что верили ваши праматери?

– Нет, с какой стати? – сказала она. – Их давно с нами нет. И знали они меньше, чем теперь знаем мы. Если нам не удастся их превзойти, мы их недостойны – и недостойны детей, которые должны превзойти нас.

Эти слова заставили меня серьёзно задуматься. Мне всегда представлялось – должно быть, в силу того, что об этом постоянно говорили вокруг, – что женщины по своей природе консервативны. Но жительницы Женландии, без какого-либо влияния присущего мужчинам духа предпринимательства, предпочли игнорировать своё прошлое и смело строить новое будущее.

Элладор изучала моё задумчивое лицо. Казалось, она всегда прекрасно понимала, что творится у меня в голове.

– Наверное, это связано с тем, что мы начали жить заново. Потеряв половину нации, мы впали в отчаяние, а потом вдруг появились те первые чудо-дети. Тогда все начали возносить тихие мольбы и ждать, появятся ли дети у них. И они появились! Затем наступило время гордости и ликования, пока людей не стало слишком много. И уже потом, когда было решено иметь лишь по одному ребёнку, мы стали уделять всё время воспитанию – чтобы наши дети становились лучше.

– Но как это объясняет столь существенные отличия вашей религии? – настаивал я.

Она сказала, что, не зная других религий, не может аргументированно объяснить это, но вера их довольно проста. Великий Материнский Дух был для них тем же, что и само материнство, с той разницей, что эта вера охватывала сферы вне человеческой сущности. Это означало, что внутри и вокруг себя они ощущали неисчерпаемую, вдохновляющую, вечную любовь. Возможно, так проявлялась накопленная за многие века материнская любовь целой нации, но именно она была их Высшей силой.

– А какова ваша теория поклонения? – спросил я.

– Поклонения? А что это значит?

Объяснить было крайне трудно. Божественная любовь, которую они всем сердцем ощущали, ничего не требовала взамен – «не больше, чем наши матери», как сказала Элладор.

– Но ведь ваши матери ждут от вас почтения, уважения и послушания. Должны же вы что-то для них делать?

– Вовсе нет, – с улыбкой возразила она, тряхнув своими мягкими каштановыми волосами. – Мы делаем что-то после них, но не для них. Для них мы ничего не делаем, им это не нужно. Но благодаря им мы живём, а потому должны продолжать жить наилучшим образом – это и есть то, как мы представляем себе Бога.

Я снова задумался. Вспомнил нашего воинственного Бога, ревнивого Бога, того, кто говорит «Мне отмщение, и аз воздам». Подумал об аде, кошмаре нашего мира.

– То есть теории вечного наказания у вас нет, я правильно понимаю?

Элладор рассмеялась. В её ярких, как звёзды, глазах сверкнули слёзы. Ей было меня очень жаль.

– Откуда бы ей взяться? – резонно спросила она. – Если у нас нет наказаний при жизни, то зачем нам выдумывать их после смерти?

– Вообще никаких наказаний? Ни для детей, ни за проступки, пусть даже за мелкие, раз уж других у вас не бывает? – вновь настаивал я.

– А вы наказываете человека за сломанную ногу или жар? Мы применяем профилактические меры и лекарства; иногда действительно приходится «назначать пациенту постельный режим», но не в виде наказания, а как часть лечения, – объяснила она.

Затем, проанализировав мою точку зрения более пристально, добавила:

– Понимаешь, в своём материнстве мы видим великую, безграничную, возвышающую силу – терпение, мудрость и нежный подход к деликатным вещам. Мы наделяем Бога – в нашем понимании – этими и другими чертами. Наши матери ведь не гневаются на нас, так почему Бог должен?

– А Бог для вас человек?

Она ненадолго задумалась.

– Пытаясь приблизиться к пониманию этого, мы, конечно, персонифицируем для себя саму идею, но при этом совершенно точно не думаем, что где-то есть Большая Женщина-Бог. Бог для нас – это Всепроникающая сила, Вездесущий Дух, нечто внутри нас, к чему хочется стремиться. А ваш Бог – это Большой Мужчина? – простодушно спросила она.

– Ну, для большинства, думаю, да. Конечно, мы тоже считаем его Вездесущим Духом, но для нас это Он, Человек и Мужчина – с бородой.

– С бородой? А, потому что вы сами её носите? Или вы специально отращиваете бороды, чтобы быть похожими на него?

– Наоборот, обычно сбриваем, потому что так гигиеничнее и удобнее.

– А одежду Он носит – ну, в вашем представлении?

Я вспомнил виденные ранее изображения Бога – безрассудные попытки набожных умов представить Всемогущее Божество стариком в развевающемся одеянии, с длинными волосами и бородой, и на фоне её совершенно невинных и откровенных вопросов этот образ показался мне неубедительным.

Я пояснил, что в христианском мире Бог на самом деле является древним иудейским Богом и что мы просто переняли патриархальные представления древних людей, неизбежно наделявших своего Бога чертами патриархального правителя, праотца.

– Понимаю, – с готовностью кивнула она, когда я объяснил зарождение и развитие наших религиозных постулатов. – Они жили отдельными племенами, во главе которых стоял мужчина, который, видимо, был несколько… деспотичен?

– Вне всякого сомнения, – согласился я.

– А мы живём все вместе и без подобных вожаков, только с избранными лидерами – в этом, должно быть, и разница.

– Разница вовсе не только в этом, – сказал я, – а ещё в вашем совместном материнстве. Ваши дети растут в мире, где все вокруг их любят. Они живут насыщенной, счастливой жизнью, за которой стоит всеобщая любовь и мудрость всех матерей. Поэтому вы и представляете Бога с тех же позиций – всеобщей высшей любви. Думаю, в этом вы намного ближе к истине, чем мы.

– Чего я не могу понять, – осторожно продолжила она, – так это вашей приверженности древнему типу мышления. Ты говорил, что вашим патриархальным представлениям несколько тысяч лет?

– Да, четыре, пять, шесть тысяч… может, и больше.

– И при этом в других областях вы достигли удивительного прогресса?

– Безусловно. Но религия – это нечто особое. Дело в том, что наши религии пришли из глубины веков, от некоего великого учителя, который уже умер. Считается, что он всё знал и в итоге передал свои познания людям. А нам остаётся в это верить – и повиноваться.

– И кто был этот великий иудейский учитель?

– О, там всё было иначе. Иудейская религия – это свод чрезвычайно древних традиций, зачастую более древних, чем сам народ, и пополнявшихся с течением веков. Мы считаем это откровением, Словом Божьим.

– И откуда вы это знаете?

– Там так сказано.

– Прямо так и сказано? И кто это Слово записал?

Я попытался вспомнить древние тексты, в которых это бы разъяснялось, но не смог.

– Кроме того, – продолжила Элладор, – мне непонятно, почему вы так долго чтите столь ранние религиозные идеалы. Ведь другие идеалы у вас менялись?

– В общем и целом – да, – согласился я. – Но для нас это «богооткровенная религия», и мы считаем её постулаты окончательными. Но расскажи-ка мне лучше об этих ваших храмах, – быстро сказал я. – Что за женщины там служат и почему вы бежите к ним за помощью?

И она прочла мне обширную лекцию о прикладной религии, которую я попытаюсь здесь кратко изложить.

Их верования основывались на базовом постулате о Любящей высшей силе, которая, как они предполагали, была материнской и желала им процветания и в особенности неустанного развития. Их отношение к этой силе, соответственно, было дочерним: преданная любовь и счастливая работа по достижению высоких целей. И будучи практичными людьми, свои острые и деятельные умы они обратили на выработку ожидаемого от них поведения. Так была создана их удивительная система этических норм. Принцип любви признавался всеми – и всеми же воплощался в жизнь.

Терпение, мягкость, вежливость – все те черты, которые мы называем «хорошим воспитанием», стали частью их кодекса поведения. Но в чём они далеко нас обогнали, так это в особом подходе к применению религиозного чувства – во всех областях жизни. У них не было обрядов, не было набора действий, называемых у нас «богослужением», не считая тех религиозных процессий, о которых я упоминал, да и те скорее были воспитательными и во многом социальными. Но они знали, что все их действия напрямую связаны с Богом. Чистота, здоровье, безупречный порядок, мирное изобилие и красота здешней земли, счастье детей и, прежде всего, непрерывный прогресс – всё это и было их религией.

Они обратились к мысли о Боге и выработали теорию о том, что подобная внутренняя сила требует внешнего выражения. Они жили так, словно Бог существует на самом деле и трудится через них и вместе с ними.

Что же до тех маленьких храмов, выстроенных повсюду, – в них служили женщины, чьи склонности и темперамент подходили для этого. Все они, независимо от своей основной работы, посвящали определённые часы службе в храме, направляя свою любовь, мудрость и жизненный опыт на поддержку и утешение тех, кто в этом нуждался. К ним обращались по разным поводам: иногда это была настоящая беда, очень редко – ссора, а чаще всего – замешательство, ведь даже в Женландии душа человека могла омрачаться тенью. И тогда лучшие и мудрейшие храмовницы по всей стране были готовы прийти на помощь.

Если же трудности оказывались особенно тяжёлыми, обратившуюся за помощью направляли к тем, кто имел больше опыта в этой сфере.

Это была религия, дававшая пытливому уму рациональное обоснование жизни и уверенность в том, что бескрайний поток Любящей высшей силы течёт внутри каждой из них, обращая их дела во благо. Она давала душе радость прикосновения к сокровенной силе и понимание главной цели, которой хотят достичь все люди. Она давала сердцу благодатное чувство, что тебя любят – любят и понимают. Она давала простые, ясные и рациональные установки, как нужно жить – и зачем. А в качестве обрядов она предлагала, во-первых, те торжественные групповые шествия, объединявшие все виды искусства, когда огромные массы женщин, движимые единым порывом, соединялись в ритме марша и танца, песен и музыки и торжественно шли по своей прекрасной земле, вдоль живописных рощ и холмов, в окружении достойнейших плодов своего труда. И во-вторых, она воплотилась в создании множества небольших храмов, куда менее опытные женщины приходили к более мудрым за советом и помощью.

– Как это прекрасно! – с восторгом воскликнул я. – Это самая практичная, прогрессивная и утешающая религия, о которой я когда-либо слышал! Вы действительно любите друг друга, разделяете тяготы друг друга и понимаете, что маленький ребёнок – это божье царство на земле. Вы христиане в большей степени, чем кто-либо ещё. Но как насчёт смерти? И вечной жизни? Что говорит ваша религия о вечности?

– Ничего. А что такое вечность?

И правда, что? Впервые в жизни я по-настоящему задумался об этом.

– Это нечто бесконечное.

– Бесконечное? – Она была в замешательстве.

– Да, жизнь, которая никогда не кончается.

– А, да, это нам понятно. Жизнь всегда продолжается, везде вокруг нас.

– Но вечная жизнь – это жизнь, в которой нет смерти.

– Для одного и того же человека?

– Да, для одного – бесконечность, бессмертие.

Я был рад найти что-то в нашей вере, чему я мог их научить из того, что не проповедовала их религия.

– Здесь? – спросила Элладор. – Бессмертие – здесь?

Осознав, что её практичный ум тут же начал подсчитывать толпы людей, я поспешил её успокоить:

– Нет, что ты. Не здесь, а в мире ином. Здесь мы, конечно, умираем, но затем «вступаем в жизнь вечную». Душа живёт бесконечно.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась она.

– Не буду пытаться тебе это доказать, – поспешно продолжил я. – Давай предположим, что это так. Как эта мысль отзывается в вашей вере?

Она снова улыбнулась мне своей прелестной, нежной улыбкой с ямочками на щеках, озорной и вместе с тем материнской.

– Сказать честно?

– Конечно, только так, – ответил я, одновременно и радуясь, и несколько сожалея. Честность и откровенность этих женщин не переставали меня удивлять.

– Эта мысль кажется мне необыкновенно глупой, – спокойно сказала она. – И если совсем честно, совершенно неприемлемой.

Что до меня, я всегда принимал доктрину личного бессмертия как нечто само собой разумеющееся. Попытки дотошных спиритуалистов призвать к себе ду́хи близких всегда казались мне излишними. Не могу сказать, чтобы я на полном серьёзе честно размышлял на эту тему – я просто принимал это как факт. И вот моя любимая девушка, это милое создание, чьи душевные качества постоянно оказывались возвышеннее и благороднее, чем мои собственные, эта суперженщина из суперстраны говорит, что считает бессмертие глупостью! И явно так и думает.

– Как можно вообще желать бессмертия? – спросила она.

– А как можно его не желать? – запротестовал я. – Ты хочешь просто сгореть, как свеча? Разве тебе не хотелось бы жить ещё и ещё… и развиваться… и быть счастливой… навсегда?

– Вообще-то нет, – сказала она. – Ни капельки. Я бы хотела, чтобы дальше жили мои дети – и дети моих детей – и так оно и будет. Зачем мне самой жить вечно?

– Но ведь это Царствие Небесное! – настаивал я. – Красота и мир, успокоение и любовь – рядом с Богом.

Никогда раньше не говорил я о религии столь красноречиво. Пусть на Элладор наводили страх постулаты о вечных муках, пусть она могла сомневаться в справедливости спасения от грехов, но бессмертие – уж эта часть верований была весьма достойной!

– Но для чего, Ван? – спросила она, протягивая ко мне руки. – Зачем, Ван, дорогой? Как это прекрасно, что ты так страстно это воспринимаешь. Конечно, мы все хотим этого – красоты и мира, успокоения и любви – рядом с Богом. И прогресса, об этом тоже не стоит забывать; прогресса и постоянного развития, во веки веков. Вот чему нас учит наша религия, к чему призывает стремиться и ради чего трудиться – и так мы и поступаем.

– Но всё это будет лишь здесь, – сказал я. – Только в этой жизни на земле.

– И что же? Разве в вашей стране, с вашей прекрасной религией любви и служения, это будет не здесь, в этой жизни, на земле?

Никто из нас не горел желанием рассказывать обитательницам Женландии о недостатках нашей любимой страны. Мы могли сколько угодно считать их естественными и необходимыми и критиковать – строго между собой – их слишком идеальное общество, но когда дело доходило до наших собственных неудач и потерь, заставить себя признаться в них мы не могли.

К тому же мы старались избегать слишком уж серьёзных разговоров, вместо этого концентрируясь на теме наших предстоящих свадеб.

Наибольшую решительность в этом вопросе проявлял Джефф.

– Пускай здесь нет брачных церемоний или обрядов, но мы можем устроить нечто вроде квакерского бракосочетания, проведя его в храме, – это меньшее, что мы можем для них сделать.

И он был прав. Мы действительно могли им дать очень мало – непрошеные гости, чужаки без гроша в кармане, даже не имеющие возможности продемонстрировать свою силу и мужество, ведь защищать здесь было не от кого и не от чего.

– По крайней мере, мы можем дать им свои фамилии, – настаивал Джефф.

Они старались нам угодить и были готовы сделать всё, что мы попросим. Но когда речь зашла о фамилиях, Алима, открытая душа, спросила, какая им от этого польза.

Терри, чьи ответы обычно выводили её из себя, ответил, что передача фамилии – это символ обладания.

– Ты станешь миссис Николсон, – сказал он. Миссис Т. О. Николсон. И все вокруг будут знать, что ты моя жена.

– И что конкретно означает «жена»? – требовательно спросила она с недобрым блеском в глазах.

– Жена – это женщина, принадлежащая мужчине.

Тут вмешался Джефф:

– А муж – это мужчина, принадлежащий женщине. Всё дело в том, что мы моногамны. А свадьба – это церемония, гражданская и церковная, которая соединяет двух людей – «пока смерть не разлучит нас», – закончил он, с невыразимой преданностью глядя на Селис.

– Мы все себя чувствуем крайне неловко, – обратился я к девушкам, – потому что нам нечего вам предложить – за исключением своих фамилий.

– А до брака у ваших женщин нет фамилий? – вдруг спросила Селис.

– Конечно, есть. Они носят девичьи фамилии – то есть фамилии своих отцов.

– И что с ними происходит потом? – спросила Алима.

– Они меняют их на фамилии мужей, моя дорогая, – ответил Терри.

– Меняют? И мужья берут «девичьи фамилии» жён?

– О нет, – засмеялся он. – Мужчина сохраняет свою фамилию – и даёт её жене.

– То есть она берёт новую фамилию и лишается своей собственной – как это неприятно! Мы так делать не будем, – решительно заявила Алима.

Терри воспринял это добродушно.

– Мне всё равно, как ты поступишь, лишь бы скорее сыграть свадьбу! – сказал он, положив смуглую и сильную руку на руку Алимы, такую же смуглую и почти такую же сильную.

– А насчёт подарков – мы понимаем, что вы хотели бы нам что-то преподнести, но даже рады, что не сможете, – продолжила Селис. – Ведь мы любим вас такими, какие вы есть, и не хотели бы, чтобы вы… ну, чтобы вам нужно было что-то платить. Разве недостаточно знать, что вас любят просто как людей – и как мужчин?

Достаточно или нет, но в конце концов мы женились. На грандиозную тройную свадьбу в самом крупном храме, казалось, съехалась вся страна. Все было очень красиво и торжественно. Кто-то из женщин по этому случаю написал песню, величественную и мелодичную, о новой надежде для их народа, новых связях с другими странами, о братстве и сестринстве – и о благоговейном ожидании отцовства.

Терри всегда нервничал, когда они говорили об отцовстве.

– Можно подумать, мы какие-нибудь верховные жрецы… чадолюбия! – протестовал он. – Кажется, эти женщины только о детях и думают! Уж мы их научим!

И он был настолько уверен в том, что действительно научит, а Алима – настолько непредсказуема в том, как она это воспримет, что мы с Джеффом боялись худшего и пытались его предостеречь, но всё было без толку. Этот высокий красавец выпрямлялся во весь рост, расправлял свою широкую грудь и смеялся нам в глаза.

– У каждого свой брак, – говорил он. – Я не лезу в ваши дела, а вы не лезьте в мои.

И вот славный день настал, и бесчисленные толпы женщин заполнили улицы, и мы, трое женихов без каких-либо «шаферов» или иной мужской поддержки, вышли к ним и почувствовали себя маленькими и ничтожными.

Нас сопровождали Сомель, Зава и Моадин, и мы были им очень благодарны, ведь они стали нам почти родными.

Была чудесная процессия, хороводные танцы, звучал новый гимн, о котором я рассказывал, и в воздухе над огромной площадью пульсировали эмоции – глубокий трепет, сладостная надежда и нетерпеливое ожидание нового чуда.

– Со времён зарождения материнства здесь не было ничего подобного! – шепнула мне Сомель, когда мы наблюдали за величественным шествием. – Мы стоим на заре новой эры, и вы не представляете, как много это для нас значит. И дело не только в отцовстве – этом удивительном обоюдном родительстве, о котором мы ничего не знаем, и чуде дарующего жизнь союза. Дело в братстве всех людей. Ведь вы открываете нам весь остальной мир, и через вас мы воссоединяемся с себе подобными, с чужестранными землями и народами, которых мы никогда раньше не видели. Мы так надеемся узнать и полюбить их, учиться у них и помогать им. Ах, ты даже не представляешь!

Тысячи голосов взмыли вверх в триумфальном апофеозе великого Гимна грядущей жизни.

У огромного алтаря материнства, увенчанного плодами и цветами, стоял ещё один алтарь, столь же богато украшенный. И вот – перед Верховной матерью-настоятельницей Женландии и её советом Высших храмовниц, перед огромным множеством матерей со спокойными лицами и дев с непорочными взорами – показались три наши избранницы. И мы трое, единственные здесь мужчины, соединили с ними руки и произнесли свои брачные обеты.