Мы, конечно, намеревались однажды вернуться домой. Собственно, мы совершенно не ожидали, что задержимся здесь так надолго. Но когда дело дошло до высылки, отправки прочь за плохое поведение, никому из нас это не понравилось.

Терри сказал, что ему всё равно. Он всячески демонстрировал своё презрительное отношение к приговору и суду, а также ко всем остальным характеристикам «этой жалкой полустраны». Но он знал, и все мы знали, что ни в одной «полноценной» стране к нам не отнеслись бы столь снисходительно.

– Если бы по тем меткам, которые мы оставили, за нами пришли бы наши люди, всё было бы совсем иначе! – сказал Терри. Позже мы узнали, почему спасательная экспедиция не спешила к нам на помощь. Все тщательно составленные нами инструкции сгорели при пожаре. Погибни мы там, никто и никогда не узнал бы, где нас искать.

Отныне Терри постоянно содержался под стражей – как опасный преступник, осуждённый за непростительный в здешних местах грех.

Их холодный ужас страшно его забавлял.

– Сборище старых дев! – отзывался он о них. – Все они старые девы – и не важно, есть у них дети или нет. Они ничего не знают о Начале.

Говоря о Начале, всегда с большой буквы, он, конечно, имел в виду мужское начало и мужской пол, его особые ценности, его глубокую убеждённость в том, что именно он является источником «жизненной силы», его беспечное игнорирование истинных процессов жизни и его отношение к противоположному полу исключительно с собственнических позиций.

С тех пор как я стал жить с Элладор, я начал относиться к этим вещам совершенно иначе; Джефф же стал таким приверженцем Женландии, что был несправедлив к Терри, остро переживавшему по поводу наложенных на него ограничений.

Строгая и сильная Моадин, словно мать испорченного ребёнка, с печальным терпением не сводила с него глаз, а вокруг всегда были другие женщины, готовые, в случае чего, отреагировать на новые вспышки ярости. Оружия у него не было, и он прекрасно понимал, что никаких его сил не хватит противостоять этим суровым, спокойным надзирательницам.

Мы могли свободно к нему наведываться, но в его распоряжении была лишь одна комната и небольшой сад, окружённый высокими стенами, где он мог гулять, пока шли приготовления к нашему отъезду.

Уезжали мы втроём: Терри, потому что таково было решение; я, потому что для безопасного перелёта на биплане и последующего путешествия на лодке к океану нужны были двое мужчин; и Элладор, потому что меня одного она отпускать не хотела.

Если бы Джефф тоже решил вернуться, Селис отправилась бы с ним – к тому времени они уже были неразлучны. Но у Джеффа не было ни малейшего желания покидать эти края.

– Вернуться к шуму и грязи, порокам и преступлениям, болезням и вырождению? Зачем мне это? – сказал он мне как-то с глазу на глаз. При женщинах мы никогда так не говорили. – Ни за что на свете не повезу туда Селис! – воскликнул он. – Она там умрёт! Умрёт от ужаса и стыда, когда увидит наши больницы и трущобы. Как ты можешь идти на такой риск с Элладор? Тебе нужно деликатно её подготовить, если её решение бесповоротно.

Джефф был прав. Мне действительно стоило рассказать ей обо всём более подробно – обо всех тех вещах, которых мы стыдились в нашем мире. Но преодолеть столь глубокую пропасть различий между нашей жизнью и тем, к чему привыкли они, было очень непросто. И всё же я попытался.

– Послушай, дорогая, – сказал я ей. – Если ты и правда хочешь поехать со мной, ты должна быть готова к тому, что многое может тебя шокировать. Там не так прекрасно, как здесь – я имею в виду города, цивилизацию. Дикая природа у нас исключительно прекрасна.

– А я уверена, что мне всё понравится, – сказала она, и глаза её засветились надеждой. – Я понимаю, что там всё по-другому. Наша жизнь, должно быть, кажется тебе такой однообразной, учитывая, насколько бурная она у вас! Наверное, дело в биологических изменениях, о которых ты мне рассказывал: наличие второго пола способствовало ускорению развития, постоянным переменам и новым возможностям для дальнейшего роста.

Я действительно делился с ней новейшими биологическими теориями пола, и она была глубоко убеждена в преимуществах взаимодействия двух полов, в превосходстве мира, где есть мужчины.

– Всё, что мы смогли здесь сделать сами, мы сделали. Возможно, что-то у нас устроено лучше – благодаря нашему спокойному ритму, – но у вас там целый мир, множество разных народов и наций, богатая и обширная история, удивительные новые знания. Скорее бы это всё увидеть!

И что мне оставалось делать? Я подробно и без утайки рассказал ей о том, что в нашем мире много нерешённых проблем, что там процветают коррупция и обман; рассказал о пороках и преступлениях, болезнях и безумии, тюрьмах и больницах. Она же впечатлилась не больше, чем если бы туземцу из тропиков рассказали о температуре на Северном полюсе. Умом она понимала, что вышеперечисленное – плохо, но почувствовать это не могла.

Мы легко приспособились к жизни в Женландии и воспринимали её нормальной, каковой она и была: никто из нас не пытался возмущаться повсеместным здоровьем, миром и счастливым трудом. А ненормальной жизни, к которой, к сожалению, мы привыкли, она никогда не видела.

Больше всего её интересовали две вещи, которые она хотела увидеть своими глазами: красота супружеских отношений и чудесные женщины, всецело посвятившие себя материнству. Помимо этого её пытливый, деятельный ум жаждал познать жизнь большого мира.

– Мне так не терпится поскорее отправиться туда! Кажется, даже больше, чем тебе, – говорила она. – А уж ты наверняка скучаешь по дому.

Я заверил её, что в здешнем раю невозможно скучать по дому, но она и слышать ничего не хотела.

– О да, я знаю. Ты мне как-то рассказывал о маленьких тропических островах, разбросанных в огромном синем море, словно сверкающие драгоценные камни. Как же я хочу увидеть море! Эти острова могут быть прекрасны, как райский сад, но однажды ты ведь всё равно захочешь вернуться домой, в свою большую страну? Даже если в ней не всё гладко?

Элладор просто рвалась в путь. Но чем меньше времени оставалось до нашего отъезда и чем больше я осознавал, что мне предстоит увезти её из их чистой, красивой страны в нашу «цивилизацию», тем сильнее я боялся этого и тем активнее пытался донести до неё свои мысли.

Да, поначалу, когда мы были пленниками и у меня ещё не было Элладор, я сильно тосковал по дому. И, конечно, я тогда идеализировал свою страну и её порядки и соответствующим образом всё это описывал. К тому же некоторые пороки мне всегда представлялись неотъемлемой частью нашей цивилизации, и я не заострял на них внимания. Даже когда я пытался рассказать Элладор о худшем, я забывал о некоторых вещах – тех, которые сразу поразили её, когда она увидела их своими глазами, хотя на меня они никогда не производили такого впечатления. Теперь же, стремясь описать как можно больше реалий, я начал острее воспринимать особенности двух наших миров, ясно осознавая болезненные изъяны своей страны и удивительные достижения этой.

Отсутствие мужчин для нас, троих гостей Женландии, означало естественную потерю большей части жизни, и мы невольно предположили, что и они испытывают похожие ощущения. Я далеко не сразу понял – а Терри так и не смог понять, – насколько мало это для них значило. Когда мы говорим мужчина, мужчины, мужской, мужественный и употребляем другие производные от этого слова, в глубине нашего сознания возникает обширная смутная картина многолюдного мира и всей его деятельности. Вырасти и «стать мужчиной», «вести себя как мужчина» – значений и оттенков у этих фраз великое множество. В этой большой картине мира возникают идущие строем мужчины, колонны и ряды мужчин, длинные процессии мужчин; они ведут корабли в неведомые моря, покоряют далёкие горы, объезжают лошадей, пасут скот, возделывают землю, сеют и жнут, трудятся в кузницах и у плавильных печей, спускаются в шахты, строят дороги, мосты и величественные соборы, управляют огромными предприятиями, преподают во всех университетах, проповедуют во всех церквях; они везде и занимаются всем на свете, они и есть «весь мир».

А когда мы говорим женщины, мы подразумеваем женскую особь – женский пол.

Но у здешних женщин, за плечами которых были две тысячи лет непрерывной истории развития женской цивилизации, вся эта большая картина мира, охватывающая их прогресс в области общественного развития, возникала в сознании как раз при слове женщина, тогда как мужчина для них означал лишь мужскую особь – мужской пол.

Конечно, мы рассказывали им, что в нашем мире мужчины делают всё; но заложенную в их сознание картину мира это нарушить не могло. Тот факт, что движущей силой нашего мира являются мужчины, был для них лишь утверждением, влиявшим на их взгляды не больше, чем на наши взгляды повлияло однажды сделанное открытие, что в этой стране «весь мир» означает «женщины».

Мы прожили в Женландии больше года. Мы изучили историю их не такого уж длительного, но неуклонного и быстрого развития: прямые, плавные, восходящие линии, протянувшиеся к спокойному благополучию их нынешней жизни. Мы ознакомились и с психологией – наукой более обширной, нежели история, хоть и не смогли освоить её с той же лёгкостью. Теперь мы видели перед собой не «женских особей», а людей – людей самых разных, занятых всеми видами работ.

Выходка Терри и резкая реакция на неё открыли нам новую грань их подлинной женственности. И Элладор, и Сомель высказались об этом предельно ясно. Все они испытывали одинаковые чувства: отвращение и ужас, как если бы столкнулись с апогеем богохульства.

Они не имели ни малейшего представления о подобных поступках, поскольку ничего не знали о нашей традиции супружеских поблажек. Высшая цель материнства так долго была для них главным законом жизни, а участие отца, пусть и известное им, рассматривалось лишь как иной метод достижения той же цели, поэтому, несмотря на все усилия, они никак не могли понять точку зрения мужчины, чьи желания вовсе не связаны с продолжением рода и преследуют лишь то, что мы элегантно называем «радостями любви».

Когда я попытался объяснить Элладор, что наши женщины тоже могут отдаваться чувствам, она отстранилась от меня и попробовала постигнуть умом то, что никак не могла принять сердцем.

– Ты хочешь сказать, что любовь… что у вас любовь между мужчиной и женщиной проявляется именно так, безотносительно материнства? Ну то есть обоюдного родительства? – осторожно добавила она.

– Да, конечно. Мы думаем именно о любви – сладостном, глубоком чувстве между двумя людьми. Конечно, детей мы тоже хотим, и дети рождаются, но это не то, о чём мы думаем в первую очередь.

– Но… ведь… это противоречит самой природе! – сказала она. – Никто из известных нам существ так не поступает. А в вашей стране другие животные тоже так себя ведут?

– Мы не животные! – довольно резко ответил я. – По крайней мере, мы больше, чем животные – и уж точно стоим повыше. Я ведь уже рассказывал, что эти отношения гораздо более возвышенные и красивые. Ваш же подход кажется нам излишне… как бы это сказать… практичным? Приземлённым? Всего лишь средством достижения цели? В нашем краю… о, моя милая, ну разве ты не понимаешь? Разве не чувствуешь? Ведь это наивысшее, самое сладостное и нежное воплощение взаимной любви.

Мои слова произвели на неё впечатление. Она затрепетала в моих объятиях, когда я притянул её к себе и принялся жадно целовать. Но потом она посмотрела на меня, и это был хорошо знакомый мне взгляд – отстранённый и ясный, словно она была далеко отсюда, хотя её прекрасное тело было прижато к моему. Казалось, она стоит где-то на снежной вершине, разглядывая меня с большого расстояния.

– Я очень хорошо это чувствую, – сказала она. – И я сопереживаю твоим чувствам, которые, несомненно, по-прежнему сильнее моих. Но то, что чувствую я, и даже то, что чувствуешь ты, мой дорогой, не убеждает меня, что это правильно. И пока я не буду уверена в этом, я, конечно, не смогу ответить тебе тем, чего ты от меня ждёшь.

В такие моменты Элладор всегда напоминала мне Эпиктета[25]. «Я заточу тебя в темницу!» – сказал его хозяин. «То есть моё тело», – спокойно ответил Эпиктет. «Я отрублю тебе голову!» – сказал его хозяин. «Разве я говорил, что мою голову нельзя отрубить?» – Непростым человеком был этот Эпиктет.

Как называется это диво, когда женщина, которую ты уже держишь в объятиях, вдруг отстраняется и постепенно исчезает, а тебе остаётся лишь нечто далёкое и неприступное, как отвесная скала?

– Будь со мной терпелив, дорогой, – ласково попросила она. – Я знаю, тебе нелегко. И я начинаю понимать – в некотором смысле, – почему Терри опустился до преступления.

– Ну перестань, это довольно суровое слово для его проступка. В конце концов, Алима была его женой, – сказал я, ощутив внезапный прилив сочувствия к бедняге Терри. Для мужчины его темперамента и привычек ситуация, должно быть, и вправду была невыносимая.

Но Элладор, несмотря на свой обширный кругозор и воспитанное религией всеохватное сочувствие, не могла оправдать подобную, по её мнению, кощунственную жестокость.

А мне было трудно ей объяснить, что мы трое в своих постоянных беседах и лекциях о большом мире естественным образом избегали упоминать о его неприглядных сторонах – не столько из желания ввести их в заблуждение, сколько из стремления на фоне красоты и благополучия этого края показать нашу цивилизацию в наилучшем свете. К тому же было очевидно, что некоторые вещи, казавшиеся нам правильными или как минимум неизбежными, вызовут у них отвращение, и потому мы старались их не касаться. Кроме того, в жизни нашего мира имелось много привычных нам явлений, которые мы попросту не считали особенными или заслуживающими упоминания. И наконец, в отдельных вопросах эти женщины были исключительно наивны, так что даже если мы и пытались их обсуждать, это не производило на них никакого впечатления.

Я так подробно рассказываю об этом, чтобы объяснить, какое неожиданно сильное впечатление наша цивилизация произвела на Элладор, когда она там оказалась.

Она просила меня проявить терпение, и я был терпелив. Понимаете, я так её любил, что, даже несмотря на твёрдо установленные ею ограничения, я чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Мы были влюблены, и одно это приносило нам огромную радость.

Не стоит думать, что наши девушки полностью отказались от того, что они называли Великой новой надеждой, – двустороннего продолжения рода. Ради этого они согласились выйти за нас замуж, пускай брак и стал во многом уступкой нашим предубеждениям, нежели их собственным. Сам же процесс был для них священен, и они намеревались сохранить его таковым.

Но пока одна лишь Селис – её голубые глаза искрились от счастливых слёз, а ликующее сердце переполняло счастье исполнить высшее женское предназначение – могла с невыразимой радостью и гордостью объявить, что станет матерью. Они назвали это «новым материнством», и благая весть разнеслась по всей стране. Не было такого уголка, где Селис не оказали бы радушный приём, окружив всевозможными почестями и вниманием. Почти с таким же тихим благоговением, с каким две тысячи лет назад женщины, чьи ряды стремительно редели, наблюдали чудо девственного зачатия, нынешние обитательницы Женландии замерли в почтительном и восторженном ожидании нового чуда брачного союза.

В этой стране священны были все матери. На протяжении многих веков материнство инициировалось горячей и чистой любовью, страстной жаждой, Высшим желанием, всепоглощающей потребностью иметь ребёнка. Любые их помыслы, связанные с процессом материнства, – простые и вместе с тем священные, – были открыты всему миру. Каждая женщина ставила материнство не просто выше других обязанностей, а превыше всего – так, словно других функций и не существовало вовсе. Вся их безграничная взаимная любовь, все тонкие связи, от дружбы до взаимного служения, непрестанное стремление к прогрессу и улучшениям, преданная и глубокая религиозность – все их чувства и действия направлялись этой Великой движущей силой, протекавшей через них Рекой жизни, воплощавшей в них сам Дух Божий.

Я узнавал об этом всё больше и больше – из книг и разговоров, особенно с Элладор. Сначала, совсем недолго, она даже завидовала Селис, а потом раз и навсегда отбросила эту мысль.

– Ну и хорошо, – сказала она мне. – Так даже лучше, что со мной этого пока не случилось – то есть с нами, конечно. Ведь если я отправлюсь с тобой, нас, как ты говоришь, могут поджидать «приключения на море и на суше» (так оно и случилось), а для ребёнка это будет рискованно. Так что пытаться мы больше не будем, правда, дорогой? Пока не окажемся в полной безопасности.

Мне как любящему мужу было тяжело это слышать.

– Разве что, – продолжила она, – если ребёнок всё-таки родится, ты оставишь меня здесь. Ты сможешь вернуться к себе, а я буду с ребёнком.

Потаённый первобытный холодок мужской ревности – даже к собственному потомству – разлился у меня в груди.

– Всем детям мира я бы предпочёл тебя, Элладор. Я бы предпочёл жизнь с тобой – на твоих условиях, – чем вовсе без тебя.

Глупые, должно быть, это были слова. Конечно, я предпочёл бы её! Ведь если Элладор не будет рядом, я буду желать её всю, но не получу ничего. А если она поедет со мной, пусть даже как сестра, только гораздо ближе и роднее, я буду обладать ею целиком, за исключением одного аспекта. Я уже начал понимать, что дружба Элладор, её товарищеская поддержка, её сестринская привязанность и абсолютно искренняя любовь – ничуть не менее глубокая из-за единственного исключения – вполне достаточное основание для нашего счастливого будущего.

Невозможно описать, что она для меня значила. Мы говорим о женщинах красивые слова, но в глубине души знаем, что в большинстве своём они скованы ограничениями. Мы ценим их за функциональные способности и при этом унижаем их тем, какое применение находим этим способностям; мы ценим их за культивируемую в обществе добродетель и своим же поведением демонстрируем, как мало эта добродетель для нас значит; мы ценим их, вполне искренне, за возведённые до абсурда материнские обязанности, делающие наших жён покорнейшими из слуг, до конца жизни привязанных к нам за установленное нами вознаграждение, посвящающих всё своё время, за исключением временных функций материнства, удовлетворению наших нужд.

О да, мы ценим их, когда они «на своём месте», а место это – дом, где они выполняют набор функций, столь красноречиво описанных миссис Джозефиной Додж Даскэм Бэкон[26] и отдельно включающих услуги «любовницы». Миссис Д. Д. Д. Бэкон пишет очень доходчиво и хорошо понимает свой предмет – со своей точки зрения. Однако сочетание этих функций – пусть и удобное и полезное с точки зрения хозяйства – не вызывает тех чувств, которые вызывали жительницы Женландии. Этих женщин нужно было любить, глядя на них «снизу вверх», а не наоборот. Они не были питомцами. Не были слугами. Не были робкими, неопытными, слабыми.

Преодолев удар по своему самолюбию (Джефф ничего подобного, как мне кажется, не испытывал, поскольку был прирождённым обожателем, а Терри преодолеть так и не сумел, помешали непоколебимые представления о «положении женщин»), я обнаружил, что любить женщину возвышенной любовью – это поистине прекрасно. Из глубины моего естества поднялось странное чувство, похожее на пробуждение древнего, смутного, доисторического сознания, чувство, что на самом деле они правы и что именно так я и должен себя чувствовать.

Как будто ребёнок возвращается к матери. И я не о матери, которая кутает тебя во фланелевую пижаму и закармливает пончиками – возится с тобой, балует, но совершенно тебя не знает. Скорее, я о том, что ощущал бы маленький ребёнок, долгое время блуждавший в одиночестве. Это было чувство обретённого пристанища, свежести и покоя, защищённости и вместе с тем свободы, любви, которая всегда с тобой, тёплая, как майское солнце, но не жаркая, как печь или пуховое одеяло, – любовь, которая не раздражает и не душит.

Я посмотрел на Элладор, словно увидел её впервые в жизни.

– Если ты не поедешь со мной, я помогу Терри добраться до побережья, а потом вернусь, – сказал я. – Ты можешь спустить мне канат. А если поедешь – о, чудесная, благословенная женщина, – я бы скорее провёл всю жизнь с тобой – вот так, как сейчас, – чем с любой другой женщиной, которую когда-либо встречал, или даже с сотней женщин, чтобы быть с ними на своих условиях. Ты поедешь?

Она была полна решимости поехать со мной, и мы продолжили готовиться к путешествию. Ей хотелось дождаться Чуда Селис, но у Терри такого желания не было. Он всей душой жаждал отсюда выбраться. Говорил, что его тошнит, по-настоящему тошнит от этого вездесущего материнского рая. Должно быть, у него совершенно не был развит тот выступ, который френологи[27] связывают с любовью к потомству.

– Больные, однобокие калеки, – обзывал он их даже тогда, когда мог наблюдать из окна их красивый, полный жизненной силы мир; даже когда Моадин – воплощение мудрости и потаённой мощи – была с ним в комнате, терпеливая и дружелюбная, как будто вовсе не она помогала Алиме связывать ему руки. – Бесполые андрогины, гермафродиты недоразвитые! – с горечью восклицал он.

Это вполне было в духе Элмрота Райта.

Что ж… Терри было тяжело. Он действительно был безумно влюблён в Алиму, сильнее, чем в кого-либо раньше, и их бурные отношения, ссоры и примирения лишь распаляли его страсть. А потом, когда он прибегнул к последнему средству, казавшемуся ему, мужчине определённого склада ума, вполне естественным – завоевать её и заставить полюбить его как господина, – эта сильная, крепкая женщина в ярости восстала и подчинила его самого, призвав на помощь подруг… Неудивительно, что он не находил себе места.

На самом деле я даже не припомню подобного случая ни в истории, ни в литературе. Женщины сводили счёты с жизнью, лишь бы не подчиниться обидчику, или же убивали обидчика, или сбегали, или всё-таки подчинялись, а впоследствии иногда даже неплохо уживались с победителем. Вспоминается история «вероломного Секста», который «застал Лукрецию за прядением шерсти при свете полуночной лампы»[28]. Насколько я помню, он сказал ей, что если она не покорится, он убьет её, а потом прикончит одного из рабов и положит их тела рядом, а мужу её скажет, что застал их вместе. Довольно слабый приём, как по мне. Что бы он сказал, если бы Луций Коллатин поинтересовался, как он оказался в спальне его жены, якобы проверяя её добродетель? Но суть в том, что Лукреция подчинилась, а Алима – нет.

– Она меня ударила! – признался озлобленный пленник: уж очень ему хотелось выговориться. – От боли я, конечно, согнулся пополам, а она запрыгнула на меня и во весь голос стала звать эту старую мегеру (Моадин не могла его слышать), и они меня в два счёта связали. Кажется, Алима и одна бы справилась, – добавил он с невольным восхищением. – Она сильна, как лошадь. И, конечно, мужчина ничего не может сделать, когда его вот так бьют. Если бы у неё была хоть капля порядочности…

Я усмехнулся, и даже Терри кисло улыбнулся. На разумные доводы он не реагировал, но осознавал, что подобного рода нападение несколько меняет правила порядочности.

– Я бы год жизни отдал, чтобы побыть с ней наедине, – медленно сказал он, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

Но его желанию не суждено было сбыться. Алима уехала из этой части страны высоко в горы, на склоны хвойных лесов, и осталась там. Он отчаянно хотел повидаться с ней перед отъездом, но она возвращаться не стала, а он был ограничен в передвижениях. Женщины следили за ним с сосредоточенностью рысей. (Интересно, рыси следят лучше, чем стерегущие мышей кошки?)

А нам нужно было привести в порядок биплан и убедиться, что в нём достаточно топлива, хоть Терри и утверждал, что нужно лишь запустить двигатель, а там уж мы спокойно спланируем вниз, к озеру. Конечно, мы бы с радостью отправились уже через неделю, но по всей стране был большой переполох в связи с отъездом Элладор. С ней беседовали ведущие специалисты по этике – мудрые женщины со спокойным взглядом, а также лучшие педагоги. Повсюду царило оживление, все были глубоко взволнованы.

Наши рассказы об остальном мире внушили им чувство изолированности и удалённости их страны, этого крошечного, далёкого уголка, забытого и незаметного в семье других народов. Им очень понравилось это определение – «семья народов».

Их очень интересовала тема эволюции, да и вся сфера естественных наук, к которой их непреодолимо тянуло. Многие были готовы рискнуть всем и отправиться изучать далёкий неведомый край. Но мы могли взять лишь одну, и это, естественно, должна была быть Элладор.

Мы строили грандиозные планы о возвращении, об установлении сообщения водным путём, о проникновении в эти обширные леса и окультуривании – или истреблении – опасных туземных племён. О туземцах мы, мужчины, говорили между собой – обитательницы Женландии испытывали отвращение к насилию.

Тем временем мудрейшие из местных женщин собрались на верховный совет. Ученицы и мыслительницы, всё это время собиравшие полученную от нас информацию, сопоставляя факты, выстраивая взаимосвязи и делая выводы, представили совету результаты своей работы.

Мы и представить не могли, что все наши тщательные усилия по сокрытию неугодных фактов были ими с лёгкостью разгаданы, причем без единого намёка с их стороны. Например, они проанализировали наши слова об оптике как о научной дисциплине, задали несколько невинных вопросов об очках и других приспособлениях и сделали вывод о том, что у многих из нас было плохое зрение.

Разные женщины, осторожно и незаметно, в разное время задавали нам разные вопросы, а потом составляли из наших ответов единую картину, словно собирали головоломку. Так они создали нечто вроде диаграммы распространения болезней среди нашего населения. Не менее виртуозно, не выказывая ни ужаса, ни осуждения, они собрали информацию – не полностью достоверную, но дающую более-менее чёткое представление – о бедности, пороках и преступлениях. А основываясь на нашей реакции на вопросы о страховании и других невинных вещах подобного рода, они подготовили классификацию угроз и опасностей нашего мира.

Они были хорошо осведомлены о племенах и народах, начиная с обитающих у подножия их гор туземцев с их отравленными стрелами и заканчивая широким разделением на расы, о котором мы им рассказывали. И ни разу, ни возгласом отвращения, ни изумлённым выражением лица, они себя не выдали; всё это время мы и не подозревали, насколько виртуозно у нас выуживают информацию, и вот теперь совет придирчиво и тщательно изучал все накопленные данные.

Результаты не были обнадёживающими. Сначала они обрисовали ситуацию Элладор, поскольку она вызвалась посетить Остальной мир. Селис же пока не сказали ничего – вся страна ждала выполнения её Великого предназначения, и волновать её было нельзя.

Наконец вызвали нас с Джеффом. На собрании были Сомель и Зава, Элладор и многие другие знакомые нам женщины.

У них был огромный глобус, довольно точно срисованный с небольших карт из нашего справочника. На нём были схематично обозначены различные народы и их роль в мире. У них были графики, цифры и оценки, основанные на фактах из нашего предательского справочника и полученной от нас информации.

Сомель начала объяснять:

– Мы обнаружили, что спустя длительный период исторического развития – гораздо более длительный, чем наш, – и несмотря на обмен открытиями и изобретениями, сотрудничество между разными институциями и удивительный прогресс, которым мы в полной мере восхищаемся, в вашем большом Остальном мире по-прежнему распространены заболевания, в том числе заразные.

Мы сразу же это признали.

– И что там по-прежнему, в разной степени, процветают невежество, предрассудки и безудержные эмоции.

Мы признали и это.

– Мы также обнаружили, что, несмотря на развитие демократии и рост благосостояния, в вашем мире по-прежнему случаются беспорядки и иногда даже военные конфликты.

Да, да, всё это мы признавали. Мы к подобным реалиям давно привыкли, и нам было странно обсуждать их с такой серьёзностью.

– Учитывая всё это, – сказали они, не перечислив и сотой части того, что обсуждали, – мы не готовы к свободному общению нашей страны с Остальным миром – по крайней мере, пока. Если Элладор вернётся назад и её рассказы нас удовлетворят, то на более позднем этапе мы можем подумать об установлении связей – но не теперь.

Поэтому мы должны просить вас, господа (они знали, что это обращение у нас считается почётным), дать обещание, что вы никогда не раскроете местоположение нашей страны до тех пор, пока на это не будет дано разрешение – после возвращения Элладор.

Джефф был рад это слышать. Он считал, что они совершенно правы. Собственно, он давно так считал. Никогда не видел, чтобы чужестранец ассимилировался так быстро, как наш друг в Женландии.

Я немного поразмыслил, представив, что случится, если здесь начнёт свирепствовать какая-нибудь наша инфекционная болезнь, и решил, что они правы. Я согласился.

Но Терри упорствовал.

– Ну вот ещё! – запротестовал он. – Первым же делом я позабочусь о том, чтобы снарядить экспедицию и силой прорубить дорогу в Мать-ландию!

– В таком случае, – спокойно сказали они, – он навсегда останется здесь в заточении.

– Хотя наркоз был бы гуманнее, – сказала Моадин.

– И безопаснее, – добавила Зава.

– Я думаю, он даст обещание, – сказала Элладор.

И он действительно его дал. Придя таким образом к соглашению, мы наконец покинули Женландию.