Что я пытаюсь показать, так это то, что у этих женщин все жизненные взаимоотношения сводились к счастливому взрослению и энергичному желанию пополнить ряды женщин в выбранной ими профессии; к глубокому и благоговейному почитанию своей матери – слишком глубокому, чтобы говорить об этом вслух, – и, конечно, к тому, что определялось здесь как великое и повсеместное единение сестёр, беззаветное служение своей стране и дружба.

И вот явились мы, полные идей, убеждений и традиций своей культуры, и попытались вызвать в них чувства, которые казались нам уместными.

Как бы сильно – или слабо – ни проявлялось между нами притяжение полов, в их головах оно оформилось в виде дружбы – единственной известной им формы личной привязанности, к тому же основанной исключительно на родственных чувствах. Мы явно не были для них ни матерями, ни детьми, ни соотечественниками, поэтому, если они любили нас, это означало, что мы друзья.

То, что в период ухаживаний мы разбились на пары, для них было вполне естественно; то, что мы втроём проводили много времени вместе, как, впрочем, и они, тоже не вызывало удивления. Работы у нас здесь пока не было, поэтому мы сопровождали их по делам лесничества, и это тоже было в порядке вещей.

Но когда мы завели разговор о том, что нашим парам нужны свои собственные дома, этого они понять не могли.

– У нас такая работа, что мы постоянно ездим с места на место, – пыталась объяснить Селис. – Всё время жить в одном доме мы не можем.

– Сейчас же мы вместе, – говорила Алима, с гордостью глядя на рослую фигуру Терри. (В тот момент они действительно были «вместе», хотя вскоре этому статусу предстояло смениться на «порознь».)

– Это не одно и то же, – настаивал он. – Мужчине нужен собственный дом, чтобы там его ждали жена, семья.

– Оставались бы там? Всё время? – спросила Элладор. – Не как затворники, надеюсь?

– Конечно, нет! Чтобы просто жили там, это же естественно, – ответил Терри.

– И что ей там делать всё это время? – с вызовом спросила Алима. – Кем она будет работать?

Терри в очередной раз терпеливо объяснил им, что наши женщины не работают – с некоторыми оговорками.

– Но чем же они занимаются, если у них нет работы? – не унималась она.

– Заботятся о доме и детях.

– Одновременно? – спросила Элладор.

– Да, а что такого? Дети играют себе, а мать присматривает за хозяйством. К тому же у неё есть слуги.

Терри это казалось столь естественным и очевидным, что он тут же начинал раздражаться, но девушки продолжали задавать вопросы, искренне пытаясь понять.

– И сколько у ваших женщин детей? – Алима достала блокнот и посмотрела на Терри, упрямо сжав губы. Терри начал увиливать.

– Строгого количества нет, моя дорогая, – сказал он. – У кого-то больше, у кого-то – меньше.

– А у кого-то их вообще нет, – язвительно вставил я.

Они ухватились за это признание и вскоре выудили из нас сведения о том, что у женщин, имевших больше детей, как правило, было меньше слуг, а у тех, кто держал больше слуг, детей было меньше.

– Вот! – триумфально воскликнула Алима. – Один-два ребёнка, или вообще нет детей, и трое-четверо слуг. Так чем же эти женщины занимаются?

Как могли, мы постарались это объяснить. Упомянули «общественный долг», лукаво надеясь, что они поймут это выражение на свой лад, рассказали о гостеприимстве, развлечениях и различных «интересах». При этом мы прекрасно понимали, что для этих женщин, обладавших широким кругозором и исключительно коллективным складом ума, любые ограничения сугубо личной жизни казались непостижимыми.

– Мы не можем до конца это понять, – заключила Элладор. – Мы всё-таки полунация. У нас женское мышление, а у них – мужское и совместное. Мы выстроили свой мир, но в нём, безусловно, есть ограничения. Наверняка их мир богаче, шире и лучше. Мне бы очень хотелось на него посмотреть.

– Обязательно посмотришь, дорогая, – прошептал я.

– Тут нечего курить! – жаловался Терри. Он снова был в долгой ссоре с Алимой и нуждался в успокоительном. – И выпить тоже нечего. У этих достойных женщин нет ни одного прекрасного порока. Хотел бы я отсюда выбраться!

Это желание было тщетным. Мы находились под постоянным наблюдением. Когда Терри бросался прочь из дома и бродил по ночным улицам, то тут, то там ему попадались «генеральши». А когда его обуял кратковременный приступ отчаяния и он ринулся к обрыву искать пути отхода, там его поджидали сразу несколько наставниц. Мы были свободны, но свобода эта имела свои границы.

– Ужасных пороков у них тоже нет, – напомнил ему Джефф.

– А лучше бы были! – настаивал Терри. – А то у них ни мужских пороков, ни женских добродетелей – как будто они бесполые!

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Перестань нести чушь, – довольно резко ответил я.

Перед моим мысленным взором возникли глаза Элладор и её особый взгляд, которым она, сама того не осознавая, меня одаривала.

Джефф тоже был в ярости.

– Не знаю, каких ещё «женских добродетелей» тебе здесь не хватает. По-моему, у них есть абсолютно все.

– В них нет скромности, – огрызнулся Терри, – нет терпения, покорности и природной женской уступчивости, которая придает женщине наибольшее очарование.

Я с сожалением покачал головой.

– Пойди извинись и помирись с ней, Терри. Ты просто не в духе. Главная добродетель этих женщин – гуманизм, и у них меньше недостатков, чем у каких-либо других народов. Что же до терпения – не будь его у них, они бы сбросили нас со скалы в первый же день.

– Здесь нет развлечений, – пробормотал он. – Мужчине некуда пойти выпустить пар. Вокруг сплошные салоны и детские комнаты.

– И мастерские, – добавил я. – И школы, учреждения, лаборатории, студии, театры… и дом.

– Дом! – злобно усмехнулся он. – В этом жалком краю нет ничего, что можно было бы назвать домом.

– В этом краю нет ничего, что нельзя было бы так назвать, – горячо возразил Джефф. – Я никогда не видел и даже не мечтал о подобном: вокруг всеобщий мир, добрая воля и взаимная любовь.

– Ну да, если тебе по душе вечная воскресная школа, то конечно. Но я предпочитаю что-то делать. А здесь уже всё сделано.

В его критике была доля правды. Годы открытий и изобретений остались позади. Первоначальные трудности, с которыми столкнулась эта цивилизация, давно были преодолены. Безмятежный мир, неисчерпаемое изобилие, крепкое здоровье, всеобщая доброжелательность и отлаженные методы управления, плавно регулирующие любые аспекты жизни, не оставляли возможностей для новых вызовов. Будто бы большая и дружная семья жила в старинном, прекрасно функционирующем загородном особняке.

Мне это нравилось, потому что я всегда живо интересовался достижениями, на которых основан общественный уклад. Джеффу это нравилось, как нравилась бы любая подобная семья в любом благополучном краю, где угодно.

Терри это не нравилось, потому что ему некому было противостоять, некого завоёвывать и не с кем бороться.

– Жизнь – борьба, так давно заведено, – настаивал он. – Нет борьбы – нет и жизни, вот и всё.

– Ты несёшь чушь, патриархальную чушь, – ответил ему миролюбивый Джефф. Он всегда был горячим защитником Женландии. – Муравьи ведь не растят своё бесчисленное потомство в борьбе? Или пчёлы?

– Ох, ну если ты снова со своими насекомыми, то и живи в муравейнике! Говорю вам, высших ступеней жизни можно достичь только через борьбу, через завоевание. А здесь никакой драмы. Взять хотя бы их пьесы! Меня от них тошнит.

В этом он был прав. Драматические постановки в этой стране были – на наш вкус – довольно заурядными. Дело в том, что здесь не было противостояния полов, а значит, не было и мотива ревности. Никаких вам враждующих народов, аристократии с её амбициями, проблем бедных и богатых.

Я понимаю, что мало рассказал об экономике этой страны, как следовало сделать раньше, и всё же продолжу разговор о театре.

Театр здесь был особого рода. Он представлял собой грандиозные шествия и процессии, нечто вроде ритуала с элементами религии и искусства. В этих шествиях участвовали даже младенцы. Особенно сильное впечатление производили ежегодные фестивали: торжественным строем шли сначала Великие матери, статные и гордые, потом молодые женщины, смелые и благородные, сильные и красивые, а затем – дети, для которых это было столь же естественно, как для наших – хоровод вокруг новогодней ёлки. Это было празднование торжества жизни и радости существования.

Они начинали в эпоху, когда драма, танец, музыка, религия и обучение были тесно связаны между собой; и вместо того чтобы развивать их по отдельности, они сохранили эту связь. Позвольте же мне снова в меру сил попытаться передать разницу в восприятии жизни с точки зрения того, на каком фундаменте стояла вся их культура.

Элладор много мне об этом рассказывала. Она показывала мне детей, подрастающих девочек и их педагогов. Она подбирала для меня книги. Казалось, что она всегда знает, что именно меня интересует и как мне это лучше преподать.

Пока Терри и Алима бурно ссорились и расходились – хотя при этом его безумно тянуло к ней, а её – к нему, иначе она вряд ли стала бы терпеть его выходки – мы с Элладор уже наслаждались глубоким, спокойным чувством, словно знали друг друга всю жизнь. Без сомнения, Джефф и Селис тоже были счастливы, но мне казалось, что им вместе было не так весело, как нам.

Итак, вот ребёнок Женландии вступал в жизнь – так мне об этом рассказала Элладор. С самых первых дней ему были ведомы Мир, Красота, Порядок, Безопасность, Любовь, Мудрость, Справедливость, Терпение и Изобилие. Под «изобилием» подразумевается среда, удовлетворяющая все потребности подрастающего организма – как у оленят, резвящихся в лесу среди умытых росой полян и питаемых ручьями лугов. И подобно оленятам, эти дети всецело и искренне наслаждались жизнью.

Вокруг них простирался огромный, яркий, дивный мир, полный множества интересных и увлекательных вещей, на которых можно учиться, с которыми можно играть. Повсюду доброжелательные и приветливые люди. Ни один ребёнок Женландии никогда не сталкивался с той надменной грубостью, которую так хорошо знают наши дети. С самого начала они были настоящими Людьми, самой драгоценной частью общества.

С каждым шагом по обретению богатого жизненного опыта они выявляли связи между предметом, который интересовал их больше всего, и окружающим миром, обнаруживая бесконечную цепочку общих интересов. Всё, что они изучали, было изначально взаимосвязано и соотносилось как друг с другом, так и с процветанием всей нации.

– Лесничим я стала благодаря бабочке, – сказала Элладор. – Мне было лет одиннадцать, когда однажды на цветке я обнаружила огромную лилово-зелёную бабочку. Осторожно поймав её за сложенные крылья, как меня учили, я отнесла её преподавательнице по насекомым (тут я сделал себе пометку уточнить у неё, что это вообще за преподаватель такой), чтобы узнать её название. Она взяла у меня бабочку и вскрикнула от восторга. «О, милое дитя, – сказала она. – Ты любишь гранд-орехи?» Конечно, я их любила, о чём ей и сообщила. Это же самый вкусный наш орех. «Ты нашла самку ореховой моли, – сказала она. – Они здесь почти не водятся. Несколько столетий мы пытались их истребить. Если бы ты не поймала её, она бы отложила яйца, и вылупившиеся гусеницы уничтожили бы тысячи ореховых деревьев, и тогда мы лишились бы тысяч бушелей орехов и заполучили проблемы на много, много лет вперёд».

Меня все поздравляли. Детей по всей стране попросили ловить этих бабочек, если они остались где-то ещё. Мне рассказали историю этого вида и то, какой ущерб они нанесли и как долго и упорно трудились наши праматери, чтобы сохранить для нас это дерево. Мне казалось, что я выросла на целый фут! Тогда же я и решила связать свою жизнь с лесом.

Это был лишь один пример из множества подобных. Главное отличие заключалось в том, что если наши дети растут каждый в своём доме и семье и родители прилагают огромные усилия, чтобы защитить их от опасностей внешней среды, то здесь они сразу погружаются в большой и открытый мир, с самого рождения зная, что он принадлежит им.

Удивительной была и их детская литература. Я бы мог годами изучать те тонкие нюансы, изящество и простоту, при помощи которых они поставили это великое искусство на службу детским умам.

В нашем мире есть два жизненных цикла: мужской и женский. Мужчин ждет взросление, борьба, завоевания, создание семьи – и другие материальные и моральные достижения, которых он в состоянии добиться. Женщин – взросление, поиск мужа, подчинённая роль хранительницы семейного очага, а затем общественная или благотворительная деятельность, приличествующая её положению.

Здесь же цикл был один, но при этом весьма обширный.

Ребёнок выходил на необъятное поле жизни, где материнство было единственным большим личным вкладом в жизнь общества, а остальное определялось индивидуальным участием в полезной деятельности. Все девочки, с которыми я общался, даже самые маленькие, уже знали, кем станут, когда вырастут.

Говоря, что в них нет «скромности», Терри подразумевал, что в их широком взгляде на жизнь не было тёмных уголков; они были благовоспитанны, но не стыдливы, поскольку просто не знали, что есть что-то, чего нужно стыдиться.

И даже недостатки и проступки детей никогда не преподносились им как грехи, а всего лишь как ошибки и оплошности, в игровой манере. А если кто-то из детей шалил больше, чем остальные, или проявлял серьёзные слабости характера, это воспринималось с добродушной снисходительностью, подобно тому, как компания играющих в вист друзей относится к неопытному игроку.

Их религия проистекала из матернализма, а их этика, основанная на полном принятии эволюции, демонстрировала важность роста и красоту мудрой культуры. Здесь не существовало теории противостояния добра и зла; жизнь для них заключалась в развитии, и в развитии же они видели свой основной долг и главную радость.

И на этом фоне, на волнах возвышенной материнской любви, проявлявшейся в виде активной общественной деятельности, каждый этап их работы строился с учётом его влияния на развитие всей нации. Даже язык они намеренно упростили, очистили, сделали лёгким для понимания и красивым – ради детей.

Нам всё это казалось невероятным: во-первых, не каждый народ способен проявить прозорливость, силу и настойчивость для претворения в жизнь столь грандиозной задачи, а во-вторых, было удивительно, что подобная инициатива исходила от женщин.

Нам всегда казалось само собой разумеющимся, что инициативы у женщин быть не может и что только мужчины, с их природной энергией и нетерпимостью к преградам, способны на изобретения и открытия.

Здесь же мы убедились, что давление жизни на окружающую среду развивает в человеке изобретательские способности вне зависимости от пола и что пробудившееся материнство способно без устали планировать и реализовывать задуманное – во благо ребёнка.

Чтобы дети рождались и воспитывались в условиях, обеспечивающих наиболее полное и свободное развитие, женщины сознательно перестроили и усовершенствовали все общественные структуры.

И я не хочу сказать, что они на этом остановились – ведь и ребёнок никогда не перестаёт развиваться. Самая поразительная особенность всей их культуры, помимо идеальной системы воспитания детей, состояла в том, насколько широки были их интересы и связи, доступные им на протяжении всей жизни. Но в области литературы меня прежде всего поразила её ориентированность на ребёнка.

Простые, повторяющиеся стихи и рассказы, которые мы читаем своим детям, были здесь тоже, наряду с изысканными, полными глубоких образов сказками. Но если у нас в ходу лишь примитивные колыбельные и скудные отголоски древних народных сказаний, то здесь детской литературой занимались великие мастерицы, чьи творения не только отличались удивительной простотой и неизменно захватывали детские умы, но и были правдивыми в описании живого мира вокруг.

И если бы вы провели день в одной из здешних детских комнат, вы бы навсегда изменили своё отношение к младенчеству. Недавно родившиеся розовощёкие малыши, отдыхающие на руках матерей или мирно спящие в благоухающем цветочном саду, выглядели вполне естественно, вот только они никогда не плакали. В Женландии я никогда не слышал детского плача, ну разве что пару раз, если ребёнок падал и сильно ударялся, и тогда все бросались на помощь, как бросились бы у нас к кричащему от боли взрослому.

Первый год после рождения ребёнка был для матери годом блаженства, временем, когда она жила с ребёнком и с гордостью его воспитывала. Это было время любви и приобретения опыта, и иногда этот период растягивался на два года и даже больше. Возможно, именно в этом заключалась одна из причин их поразительной жизненной силы.

Но через год мать уже не находилась постоянно рядом с ребёнком, если только её работа не была связана с заботой о малышах. Но надолго они никогда не разлучались, и отношение матери к другим женщинам, которым выпала честь обеспечивать детям непрерывный уход, было весьма трогательным.

Что же до малышей, то вряд ли я где-то ещё увижу столь идиллические картины детского счастья: группы детишек играли голышом на чистой, аккуратно подстриженной шелковистой траве или на мягких ковриках; плескались в мелких бассейнах с прозрачной водой; опрокидывались друг на друга, заливаясь радостным, булькающим смехом довольных младенцев.

Малышей растили в тёплой части страны, а по мере взросления постепенно проводили их адаптацию к более холодному климату горных районов.

Крепкие девочки десяти-двенадцати лет так же весело резвились в снегу, как это делают наши дети; они часто ездили на экскурсии в самые разные уголки страны, и каждому ребёнку домом была вся страна.

Это была их земля, и она ждала, когда они всему научатся и станут любить её, служить ей и пользоваться её ресурсами. Как наши мальчики мечтают стать «бравыми солдатами», «ковбоями» или кем-то подобным, как наши девочки загадывают, какой у них будет дом, сколько сыновей и дочерей, эти дети – свободно, весело, в череде радостных бесед – размышляли о том, что сделают для своей страны, когда вырастут.

Именно незамутнённое счастье этих девочек и девушек помогло мне осознать глупость нашего расхожего убеждения в том, что если жизнь протекает спокойно и счастливо, люди не получают от неё удовольствия.

Наблюдая за этими молодыми, энергичными, радостными, любопытными созданиями с их ненасытной жаждой жизни, я постепенно изменил свои прежние представления столь кардинально, что вернуться к ним уже бы не смог. Неизменно крепкое здоровье давало им всем естественный стимул, который мы называли «животным духом жизнерадостности», да простится нам странное противоречие в терминах. Они жили в среде, где им всё было приятно и интересно, а впереди их ждали годы открытий и нового опыта, увлекательного и непрерывного процесса обучения.

Чем больше я вникал в их методы и сравнивал их с нашими, тем сильнее становилось обуявшее меня странное и неприятное чувство неполноценности моей нации.

Элладор не понимала моего изумления. Она доброжелательно и ласково всё объясняла, хоть иногда и удивлялась, что простые для них вещи требуют объяснения, а потом вдруг задавала вопросы о том, как это устроено у нас, и я чувствовал себя ещё более приниженным.

Как-то раз я обратился к Сомель, предусмотрительно не взяв с собой Элладор. С Сомель я не боялся выглядеть глупцом – она уже привыкла.

– Мне нужны некоторые разъяснения, – сказал я ей. – Ты все мои недочёты знаешь наизусть, а Элладор я их предъявлять не хочу – она меня считает мудрецом!

Сомель радостно улыбнулась.

– Ваша новая любовь так прекрасна, – сказала она, – и всё это очень мило. Как вы понимаете, за вами с интересом наблюдает вся страна и с этим ничего не поделать!

Об этом я как-то не подумал. Есть такая поговорка: «Весь мир любит влюблённого», но осознавать, что за вашими отношениями следит несколько миллионов человек, было довольно неловко.

– Расскажи мне о вашей теории образования, – попросил я. – Коротко и доступно. А чтобы было понятнее, что меня ставит в тупик, отмечу, что в нашем образовании основной упор делается на принуждении к умственным усилиям – мы считаем, что ребёнку полезно преодолевать препятствия.

– Конечно, полезно, – неожиданно согласилась она. – Все наши дети этим занимаются – они это просто обожают.

Здесь я снова задумался. Если они это обожают, то какая в этом образовательная польза?

– Наша теория заключается в следующем, – осторожно продолжила она. – Вот юное человеческое существо. Разум – такая же естественная его часть, как и тело; он развивается, его необходимо использовать и получать от этого удовольствие. Мы стараемся стимулировать ум ребёнка, питать его и развивать точно так же, как и тело. В образовании есть два основных направления – у вас наверняка так же? – то, что необходимо знать, и то, что необходимо делать.

– Делать? В плане умственных упражнений?

– Да. Наш общий подход таков: с точки зрения подпитки ума и снабжения его информацией мы делаем всё возможное, чтобы удовлетворить естественный аппетит здорового молодого мозга. При этом важно не перекармливать его, а давать ровно столько новых впечатлений и обеспечивать такое их разнообразие, чтобы это подходило каждому ребёнку. Это самая простая часть. Второе направление представляет собой сбалансированную серию упражнений, предназначенных для наиболее эффективного воспитания ума – как общих способностей, которые есть у всех, так и – с особым вниманием – индивидуальных способностей, характерных отдельно для каждого. У вас ведь похожая система?

– В некотором роде, – довольно неубедительно ответил я. – Не сказать, чтобы наша система была настолько эффективно и тонко отлажена – к такому мы пока даже не приблизились. Но расскажи-ка подробнее. Взять, например, объёмы информации – как вы с ними справляетесь? У вас каждый человек знает практически всё, я правильно понимаю?

Она со смехом отвергла моё предположение.

– Вовсе нет! Вы ведь сами видели, что наши знания весьма ограниченны. Вы должны понимать, что вся та новая информация, которую вы нам предоставили, взволновала всю страну. Тысячи женщин просто мечтают отправиться к вам, чтобы учиться, учиться, учиться… То же, что знаем мы, легко подразделяется на знания общего и специального характера. Общие знания мы давно научились вкладывать в умы наших детей, не теряя ни времени, ни сил; специальные же знания доступны каждому, кто желает их получить. Некоторые из нас специализируются только в одной области, но большинство осваивает несколько – кто-то для работы, кто-то для дальнейшего развития.

– Для развития?

– Да. Если зацикливаться на работе одного вида, незадействованные участки мозга могут атрофироваться. Нам нравится всё время учиться.

– И чему вы учитесь?

– Всему, что нам известно о различных науках. У нас – в опредёленных пределах – накоплено много знаний об анатомии, физиологии, питании – то есть обо всём, что имеет отношение к полноценной и гармоничной жизни. Мы неплохо осведомлены в ботанике, химии и других предметах – это весьма базовые, но очень интересные знания. Ну и свою историю мы тоже хорошо знаем, вкупе с накопленными за это время сведениями по психологии.

– Вы связываете психологию с историей, не с индивидуальной жизнью?

– Конечно. Это наша неотъемлемая часть; это то, что происходит между нами и внутри нас, преобразуясь по мере смены и развития поколений. Мы тщательно и планомерно работаем над тем, чтобы наша цивилизация развивалась по заданным направлениям. И это удивительный труд, просто потрясающий! Видеть, как тысячи младенцев становятся лучше – их умы становятся сильнее, характеры – мягче, способности – выше. Разве в вашей стране не так?

Я уклонился от ответа. Мне вспомнилась мрачная теория о том, что человеческий разум не стал лучше с первобытных времён – в нём лишь накопилось больше информации. Впрочем, в это я никогда не верил.

– Мы стремимся развить в людях две способности, – продолжила Сомель, – которые считаем совершенно необходимыми для достойной жизни: это ясность суждений, нацеленных на перспективу, и сильная воля, используемая во благо. Все наши усилия воспитывают у детей и молодежи эти способности: индивидуальные суждения и волю.

– Это часть вашей системы обучения?

– Совершенно верно. Самая ценная её часть. Как вы наверняка заметили, для младенцев мы прежде всего создаем среду, которая питает ум, не утомляя его; затем, как только они дорастают до необходимого уровня, предлагаем им всевозможные задачи, простые и интересные; прежде всего речь идёт, конечно, о развитии физических способностей. Но как только мы видим, что они к этому готовы, мы очень осторожно, чтобы не перегрузить их мозг, начинаем предлагать им выбор – простейшие упражнения на выбор, с очевидной причинно-следственной связью. Вы обратили внимание на детские игры?

Я, конечно, обратил. Казалось, что здешние дети постоянно во что-то играют – или же мирно сидят и самостоятельно что-то изучают. Сначала я недоумевал, когда же они ходят в школу, но вскоре понял, что они туда не ходят: школы в классическом смысле здесь не было, хотя атмосфера обучения окружала детей постоянно.

– Вот уже шестнадцать веков мы создаём и улучшаем игры для детей, – продолжила Сомель.

Я был ошеломлён.

– Создаете игры? – в недоумении спросил я. – То есть придумываете новые?

– Именно. А вы разве нет?

Я вспомнил детский сад и «материалы», разработанные госпожой Монтессори, и осторожно ответил:

– В некоторой степени. – И добавил, что большинство наших игр очень старые и передаются из глубины веков от ребёнка к ребёнку, через годы и поколения.

– И как они влияют на детей? – спросила она. – Помогают ли развивать способности, которые представляются вам важными?

Тут я вспомнил заявления ярых поборников «спортивного воспитания» и снова осторожно ответил, что отчасти это действительно так.

– Но нравится ли это детям? – спросил я. – То, что вы постоянно для них что-то придумываете? Не скучают ли они по старым играм?

– Вы же видели наших детей, – ответила она. – А как насчёт ваших? Они у вас веселее? Довольнее? Счастливее?

И тогда я подумал, осознав к тому же, что раньше никогда не смотрел на это под таким углом, о детях, которых я видел у нас: скучающих, ноющих «Мне нечего делать», шатающихся по улицам со своими маленькими шайками; подумал о заводилах, проявлявших инициативу и вечно что-то затевавших; о детских праздниках и тягостных обязанностях взрослых по «развлечению детей»; о бурных водах неуправляемой активности, называемой у нас «хулиганством», о глупых, опасных и иногда довольно зловредных поступках, совершаемых скучающими детьми.

– Нет, – мрачно сказал я. – Не думаю, что у нас они счастливее.

Дети Женландии появлялись на свет не только в тщательно подготовленном для них мире, полном удивительных вещей и возможностей узнавать что-то новое, но и в обществе с огромным количеством учителей, с рождения готовившихся к своему предназначению – сопровождать ребёнка по немыслимому для нас великому пути к знаниям.

В их методах не было никакой тайны. Адаптированные для детей, они были вполне понятны и взрослым. Я много дней провёл с малышами, иногда вместе с Элладор, иногда без, и со временем начал ощущать мучительную боль за своё детство – и за детство всех, кого я знал.

Дома и сады, предназначенные для младенцев, были спроектированы исключительно безопасными: ни лестниц, ни углов, ни мелких предметов, ни пожароопасных вещей – просто рай для детей. Всех детей сразу, по мере возможностей, учили контролировать своё тело, и я никогда раньше не видел столь уверенно стоящих на ногах, ловких и смышлёных малышей. Как же прекрасно было наблюдать за карапузами, которые учились ходить – причем не только по ровному полу, но, когда приходило время, и по резиновому бортику, приподнятому на пару дюймов над мягкой травой или толстым ковром; визжа от радости, они падали с него, а потом бежали обратно и повторяли попытку снова и снова. Все мы знаем, как дети любят забраться куда-нибудь повыше, чтобы пройти по краю. Но использовать этот простой неисчерпаемый источник радости для их физического развития мы не додумались.

Водоёмов здесь было в достатке, и дети учились плавать ещё до того как начинали ходить. И если сначала возможные последствия их слишком интенсивной системы воспитания меня пугали, то вскоре, долгими солнечными днями глядя на то, как эти небесные создания проводят свои первые годы жизни – в весёлых играх и здоровом сне, – я понял, что мои страхи напрасны. Дети даже не подозревали, что их обучают. Им и в голову не приходило, что с помощью этих забавных занятий и достижений они закладывают основу для того прекрасного чувства сплочённости, которое с годами будет лишь крепнуть в них. Это было воспитание будущих членов общества.