Во второй главе мы говорили о том, что глубинные убеждения в основном формируются в детстве из уроков, которые нам преподают, и из наблюдений за тем, что происходит вокруг. Эти уроки и наблюдения влияют на представления о мире, о том, кто мы такие и, возможно, кем стремимся стать. Так появляется желательная личность (как мы хотим, чтобы окружающие нас воспринимали) и нежелательная личность (как мы не хотим, чтобы окружающие нас воспринимали)^{29, 30, 31, 32.} Желательная личность заставляет нас развивать в себе черты и привычки, помогающие вписываться в окружение и чувствовать сопричастность – или, иными словами, принадлежность, что является базовой эмоциональной потребностью. Зачастую чем лучше мы соответствуем желательной личности, тем выше наше самоуважение. И, наоборот, каждый раз, когда мы проявляем черты нежелательной личности, ощущаем стыд и страх отвержения.

Наши желательные личности формируются разными способами – чаще всего мы хотим «соответствовать» и вписываться в компанию окружающих людей. В раннем возрасте это взрослые, опекавшие нас, братья и сестры, расширенная семья и друзья. По мере взросления мы знакомимся с другими личностями: через социальные сети, рекламу, на работе или с помощью друзей. Чтобы почувствовать принадлежность, бессознательно начинаем лепить свою желательную личность, способную вписаться в социум, и чем больше на нее походим, тем лучше себя чувствуем. Сюда, конечно, можно отнести и личности, которые заставляют нас добиваться успеха, достигать чего-то и быть продуктивными.

Желательные личности могут также создаваться в ответ на нежелательные, часто бессознательно. Например, опыт моих родителей в строгой социальной иерархии 1970 годов в Бангладеш породил в них убеждение, что для профессионального роста недостаточно просто хорошо выполнять работу. Будучи коричневыми в окружении преимущественно белых людей, они считали, что на них лежит определенное бремя: необходимо доказывать собственную ценность тяжким трудом, а иначе им найдут замену. Такой настрой мама и папа приносили с работы домой; я выросла в семье, где отдыхать было не принято. Я редко видела, чтобы родители допоздна спали по выходным или лежали на диване вечером и смотрели телевизор. Всегда что-то требовалось делать, куда-то идти, выполнять какие-то дела по дому – в ответ на нежелательную ленивую личность.

Я тоже чувствовала давление, и вряд ли это был тот урок, что мне требовалось усвоить. Любая деятельность, способная хоть как-то вызвать ассоциации с ленью, заставляла опасаться, что я отделяюсь от семьи, и следом включалось чувство вины. Вот что влияло на мое поведение все детство, рождая привычки, которые оставались со мной еще долго после того, как я покинула отчий дом. Уже во взрослом возрасте я избегала отдыха, просмотра кино на стримингах, покупок ради удовольствия или любого действия, способного продемонстрировать другим мою непродуктивность. Брала на себя невероятное количество дел и обязательств, чтобы избежать стыда. Это продолжалось пока я, как и Анна, не попала в тупик выгорания.

Стыд сложно выявить, потому что мы учимся скрывать его через механизмы совладания, такие как избегание или отрицание любых связанных с ним эмоций. Со временем подобные методы становятся настолько привычными, что мы забываем о стыде, лежащем в основе. Однако и он, и травма все еще живут в глубине. Я не осознавала, сколько стыда до сих пор несу за собой из детства.

И я не сама все поняла. (Если бы жизнь оказалась настолько простой!) Это случилось на одном из моих собственных сеансов терапии: я рассказывала психологу о бывшем начальнике, делавшем оскорбительные замечания о моем культурном и религиозном наследии в присутствии коллег. Подобное сбивало с толку. Я не могла понять, почему он не понес никакого наказания, почему сама никак не отреагировала и что вообще чувствовала.

– Я так разозлилась, что просто замерла. Не могла вообразить, что он и правда так говорил, – возмущенно рассказывала я психотерапевту. – Ему будто и дела не было, что я сидела рядом, пока он унижал мусульман. Ему это было неважно. Я была неважна.

Естественно, моя психотерапевт согласилась, что такое поведение крайне неуважительно. Она дала мне выговориться, а когда увидела, что я выложила все, что накипело, наконец сказала:

– Я знаю, что вы злы и оскорблены, как и положено. А можете сказать, что почувствовали непосредственно в тот момент, когда он говорил неприятные вещи?

Я сделала глубокий вдох и нехотя назвала чувство, которое пыталась игнорировать с момента самого инцидента. Я избегала его уже несколько дней.

– Его слова заставили меня ощутить, что я недостойна находиться в том помещении из-за своего происхождения. Смехотворно. Поступил неправильно он, а вину чувствовала я.

– Что, как вы думаете, вам следовало сделать? – спросила она.

– То, что я сделала, и то, что, как я считаю, должна была сделать – разные вещи. Следующие несколько недель после инцидента я старалась работать сверхусердно, понимаете? Пыталась доказать, что мне там место и я хороший работник. Брала дополнительные задачи. А должна была послать его подальше вместе с той чепухой, что он нес, или написать жалобу!

Комментарии начальника активировали во мне нежелательную личность: ту, для кого просто хорошо выполнять работу недостаточно. Как и мои родители, я чувствовала, что должна доказывать собственную ценность или рискую, что мне найдут замену. Только здесь все зашло дальше – его слова не так уж и тонко намекали, что я никогда не буду достаточно хороша, что никакое количество упорного труда не компенсирует культурное наследие, воспринимаемое им как неполноценное.

Оглядываясь назад, я понимаю, что моя реакция на действия начальника оказалась не лучшим вариантом, но тогда просто включила режим гиперпродуктивности, чтобы доказать, что достойна, несмотря на его предвзятое мнение. Однако в процессе самопознания я наконец начала исследовать стыд, который так долго меня мотивировал.