–Я так сильно отличалась от окружающих. У нас в семье все было устроено по-другому, ты же меня понимаешь?

Мы с моей подругой Анной сидели в лобби-баре отеля «Кросби» в Сохо на Манхэттене, делясь детскими впечатлениями за чашечкой кофе и круассаном, – и сравнивали прошлое детей иммигрантов из Южной Азии.

Анна родилась и выросла в США и в школе оказалась одной из немногих темнокожих учениц.

– Я была не такой, как все; мои родители говорили и одевались не так, как другие родители; у меня даже обед был другим, – вспоминала Анна. – Из-за этого я постоянно думала, что не могу никуда вписаться, пока не изменюсь и не стану как они – белые девочки.

Тут она умолкла, будто задумавшись, говорить ли то, что у нее на уме. Подруга медленно произнесла слова, которые, очевидно, трудно ей давались: – Мне было так стыдно, что я коричневая[12].

Она сказала это столь эмоционально, что было очевидно: даже через столько лет боль не утихла.

Слушая ее, я вспомнила и собственный опыт. Когда я иммигрировала из Пакистана, мне было 12. Помню свой стыд. На первый взгляд наши истории разные: Анна родилась в США, я в Пакистане; она росла в полностью белом окружении, а я в диаспоре на Ближнем Востоке, после чего в раннем подростковом возрасте иммигрировала в Торонто. Но, по сути, они одинаковы.

Сейчас, будучи взрослой, я восхищаюсь собственными родителями и теми, кто иммигрирует в чужие страны в надежде на лучшую жизнь для себя и семьи. Но тогда, в 12 лет, я бурно бунтовала. Не хотела ходить в школу, не пыталась подружиться с соседскими детьми и постоянно была мрачнее тучи. Просто в Торонто все воспринималось иначе. Я оказалась не просто новенькой; я еще и сильнее всех отличалась, и не потому, что все вокруг были белыми (мы жили в среде иммигрантов), а потому, что таких, как я, больше не было. Я говорила по-английски с легким акцентом, не настолько плохо, чтобы меня определили в класс с детьми, для кого английский был неродным, но и не так четко, как носители языка. Я объясняла, что родом из Пакистана, но переехала из Саудовской Аравии, и дети в классе ничего не понимали. Они спрашивали, добиралась ли я раньше в школу на верблюдах и носила ли «черный платок». Никто не мог правильно произнести моего имени, и все переспрашивали, что оно значит; даже у взрослых возникали сложности с произношением, от чего и им, и мне становилось неловко. Озадаченная тем, насколько всех поразило одно лишь мое имя, я всю первую неделю пряталась во время обеда в туалете. Жизнь в Торонто напоминала чувство, когда носишь колючий свитер, к тому же еще слишком большой; такой дискомфорт игнорировать было просто невозможно, и, сколько бы ни изворачивалась, я никогда никуда не вписывалась.

Один эпизод особенно отчетливо врезался мне в память. Это случилось на второй день в канадской школе. Покачивая высоким блондинистым хвостом, в класс вошла учительница, в руках у нее был планшет. Я знала, что сейчас она проведет перекличку, и, затаив дыхание, ждала, пока она продвигалась по списку учеников, приближаясь к моему имени. Ее глаза немного округлились, и она запнулась посреди списка.

Учительница попыталась произнести мое имя, но я уже неуверенно подняла руку. После того как она прошлась по всему списку, женщина посмотрела на меня и попросила выйти ненадолго из класса.

Почувствовав на себе взгляды всех ребят, я вышла в пустой коридор; руки у меня потели, я устремила взгляд на кафельный пол. Учительница закрыла за собой дверь, наклонилась ко мне, чтобы встретиться глазами.

– Золотце, а ты мальчик или девочка?

Я непонимающе на нее уставилась, ошарашенная таким странным вопросом.

– Ты… МАЛЬЧИК или… ДЕВОЧКА? – спросила она снова, на этот раз делая ударение на каждом слоге и произнося слова медленнее и громче, чем раньше.

Я догадалась: она думает, что я не понимаю английского. «Зачем учительница это спрашивает? И почему считает, что я ее не понимаю?» Я больше, чем когда-либо, захотела вернуться в свою старую школу, к моим друзьям.

– Э-э-э, я девочка, мисс, – промямлила я таки в ответ, стараясь не глядеть ей в глаза, напуганная тем, что она сейчас заметит, что я чуть не плачу.

Послание закрепилось. Мне здесь не место. Я так сильно отличалась, что даже взрослые не в состоянии были этого постичь. Мой внешний вид, чуждое звучание имени, вся идентичность рождали настолько сильные эмоции, которых я даже не до конца тогда понимала, но четко помню даже сегодня.

И пусть обижали меня одноклассники или учителя, но стыдилась-то я сама себя. Не место мне не подходило – я не подходила месту. Оглядываясь, понимаю, что чувствовала тогда стыд. Мне потребовалось много времени, чтобы признать, что я еще долго его везде с собой несла.