Что-то подсказывает мне, что я буду любить тебя вечно.

ЭЛЛИ

Я устроилась на работу в маникюрный салон Лин и через пару недель практически управляла этим заведением. Я не только отвечала на телефонные звонки, но и заказывала расходные материалы и проводила инвентаризацию. Мне нравилась непринужденная атмосфера салона, оживленная болтовня на английском и вьетнамском языках, то, как быстро пролетали дни, и то, как я, смертельно устав, падала в постель.

Однажды холодной пятничной ночью я проснулась и, задыхаясь, села на постели. Мне снова приснился тот сон – я пробиралась сквозь темноту, и меня звал мамин голос. Только на этот раз стены комнаты становились шире, а не у́же, и она подталкивала меня вперед. «Он ждет тебя», – повторяла она. Он? Единственным, кого я любила, был Габриэль.

Возможно, он ждал. Когда я была с ним, мне тоже снился этот сон. Только… оказалось, что я шла не в ту сторону и, когда пришла к нему, между нами оставался барьер. Мне пришлось повернуть назад, чтобы пройти путь, который снова приведет меня к нему, – путь, который закончится тем, что нас ничего не будет разделять. Я не знала, стоит ли вообще на это надеяться, но в любом случае путь, по которому я шла, вытягивал из меня жизнь. Я повернула назад не только ради Габриэля, но и ради себя самой.

Впечатление от сна не покидало меня, и я не могла заснуть. Дрожа, встала с кровати и отрегулировала термостат. Начинался легкий дождь, и я несколько минут простояла у окна, глядя в темноту, на отражение уличных фонарей в лужах на парковке внизу.

Обернувшись, я заметила сумку, которую так и не распаковала, вернувшись от Габриэля, и вздохнула. Кажется, я могла идти дальше только маленькими шагами, но это был один из таких шагов.

Пока я вытряхивала содержимое, бросая одежду в корзину для белья, моя рука наткнулась на пластик, и я вздрогнула, вытащив пакет, о котором совершенно забыла. Я достала его и прижала к груди. Элоиза, леди нарциссовых полей! По-видимому, сломана и не подлежит ремонту. Но, может быть… может быть… Я положила пакет с фигуркой на письменный столик у окна и включила стоящую в углу лампу. Взяла из ванной полотенце для рук и осторожно, очень осторожно высыпала содержимое пакета на него, раскладывая кусочки, чтобы понять, можно ли определить, что есть что. Да, вот маленькая ножка, и букет цветов, и две половинки милого личика. Надежда.

Я села за стол и принялась рыться в ящиках, пока не нашла крошечный флакончик суперклея, который купила по причине, которую сейчас даже не могла вспомнить.

Меня охватило чувство разбитости, но, сказав себе, что стоит начать с самого начала, я отыскала маленький осколок стопы. Крошечная разбитая вдребезги фигурка – как тысяча кусочков меня самой. Собирая ее воедино из осколков, я спрашивала себя, не надо ли мне проделать с собой ровно то же самое. Я сидела, согнувшись над столом, и думала о событиях своей жизни, которые меня сокрушили, разбили вдребезги. Сидела, пока сквозь занавески не начали проникать первые лучи солнца.

Я думала о маме, и это было тяжелее всего. Думала о том дне, когда она оставила меня с Брэдом, – о той пустоте и щемящей тоске, которые все еще липли ко мне, как вторая кожа; о боли и гневе от того, что меня бросили, оставили испуганной и одинокой.

Мои руки двигались, находили детали и пытались подогнать их друг к другу. Я откладывала те, с которыми пока не получалось, и бралась за новые, пока линии и выступы не складывались как надо. А мысли все блуждали… Что-то в постоянном движении рук и в том, что мой разум был наполовину сосредоточен на задаче, заставляло меня чувствовать себя в безопасности. Я думала о Габриэле и задавалась вопросом, искал ли он такого же утешения в своей работе, когда вернулся домой.

Я не пыталась остановить или контролировать свои мысли. Не пыталась ни от чего отгородиться. Я думала обо всем, и мне было больно. Слезы катились по щекам, и когда в глазах все расплывалось и я не могла работать, я вытирала их рукавом, но той ночью я ни разу не встала из-за стола. Я думала о том, как выглядела моя мама в тот день, какой больной она была, в какой была панике, и в горле у меня образовался такой большой ком, что я подумала, что вот-вот задохнусь. Но я не задохнулась. Я продолжала работать, а боль все не утихала.

Каково это – оказаться на ее месте? Какое отчаяние она испытывала, зная, что умирает и у нее нет другого выхода, кроме как оставить своего единственного ребенка с незнакомцем? Она не могла знать, как будет обращаться со мной Брэд. Судя по всему, она едва знала его. Она рискнула, и мне пришлось за это заплатить. Но она об этом не знала. Мама полагалась только на надежду. Больше у нее не было ничего.

«Господи, пожалуйста, дай мне сил! У меня нет выбора, у меня нет выбора…»

– О, мама! – выдохнула я, и мой голос был тихим, как у брошенной маленькой девочки, которой я когда-то была. – Я прощаю тебя. И мне так жаль, что ты страдала!

Через неделю после того, как меня оставили в доме Брэда, он сказал мне, что мою маму нашли мертвой под чьим-то крыльцом. Она свернулась там калачиком и умерла, как потерявшееся животное. Он сообщил эту новость монотонным голосом, а потом отхлебнул пива, как будто это не имело никакого значения. А мое сердце было разбито…

Я научилась прятать себя за, как мне казалось, прочной броней, чтобы больше никто не смог причинить мне боль, как это сделала моя мать, бросив меня, не попрощавшись. Но оболочка была такой тонкой, и ее было так легко разбить…

А еще был друг моего отца, Кори, который взял и использовал – изнасиловал – меня, хотя раньше я никогда не произносила этого слова, даже про себя. Я думала, что люблю его, потому что он был первым человеком за долгое время, который, казалось, вообще меня захотел, который меня заметил. Мои чувства к Кори были исступленной любовью-зависимостью другого рода, но я не хотела отдавать свое сердце таким образом. Я хотела предложить что-то цельное. Может быть, собранное по кусочкам, но тем не менее цельное.

Когда наступил рассвет, я оглядела свою работу и поняла, что собрала две маленькие босые ножки. И рассмеялась от удивления. Оставались небольшие изъяны – некоторые кусочки, должно быть, рассыпались в пыль, но каждый крошечный пальчик был полностью узнаваем. Что-то во мне любило и эти недостающие части. Для меня они говорили о вещах, от которых необходимо избавиться: о боли, которую я слишком долго сдерживала, о гневе, страдании, чувстве вины. И эти пустые места были так же важны, как и те части, которые составляли мое целое. Я торжествующе улыбнулась, вытирая оставшиеся слезы и разминая ноющие шею и спину.

Открыв жалюзи на окне, я увидела поднимающееся далеко над горизонтом зарево и вспомнила рассказ Габриэля о том, как он тогда, давно, смотрел на крошечный лучик света сквозь тонированное окно в подвале, и собственную мысль о том, что иногда это и есть вся надежда – всего лишь тоненькая полоска далекого света. И для меня в то утро это было именно так.

⁂

Теперь моя жизнь состояла из ежедневной работы в маникюрном салоне и восстановления статуэтки. Почти все выходные я до рассвета собирала по кусочкам фигурку девушки, вспоминая свою жизнь, перебирая обиды и все те моменты, от которых мое сердце рассыпа́лось в прах.

Это было утомительно и тяжело, но я не сдавалась, вдохновленная результатами своего труда: искусством, на которое Габриэль много лет назад возлагал свои надежды. И в этом смысле он как будто был со мной. Я не была одинока. На самом деле, несмотря на боль, ночи, которые я проводила, склонившись над столом, приносили мне утешение.

«Ты не сможешь меня излечить», – сказала я однажды Габриэлю. И была права. Мне нужно было излечиться самой. И он любил меня достаточно сильно, чтобы заставить поверить, что это возможно. Что я достойна того, чтобы излечиться.

Осень сменилась зимой, и дни стали короче; деревья за моим окном превратились в голые скелеты.

Я отпраздновала День благодарения и Рождество с Лин Май и ее семьей, пригласила в гости Кайлу. Наши встречи были наполнены пустой болтовней, которая заставляла меня улыбаться, но еще я испытывала мучительную тоску по Габриэлю и теплое чувство привязанности к моим новым друзьям.

Через несколько дней после Рождества я проверила почтовый ящик, в который не заглядывала почти неделю, и была удивлена, обнаружив там рождественскую открытку с адресом Джорджа в уголке. Дрожащими пальцами я вскрыла конверт и прочитала вложенную записку:

Дорогая Элли,

Я надеюсь, что ты проведешь Рождество так, чтобы в твоем сердце воцарился мир. Мы все скучаем по тебе. Хлоя приехала на Рождество и проведет с нами две недели – ей тоже тебя не хватает. Я часто думаю о тебе, Элли, и надеюсь, что у тебя все хорошо.

Я прочитала открытку, поднимаясь по лестнице от почтового ящика, и прижала ее к груди, зажмурившись от слез, а затем присела на верхнюю ступеньку, чтобы перевести дыхание. Боже, я так сильно скучала по ним, что не знала, как пережить этот момент! Хлоя приехала на Рождество. Словно нож вонзился мне в сердце. Конечно же она приехала ради Габриэля! Ее работа над статьей должна быть завершена. Иначе зачем бы ей потребовались эти две недели? Чтобы Габриэль предоставил больше информации? Нет, ее визит должен носить личный характер.

Я дала волю слезам. Боль, похожая на острое копье, насквозь пронзившее душу. Но я должна была смириться с тем, что Габриэль и Хлоя сейчас, возможно, вместе. Я желала ему этого. Я дала ему возможность исследовать собственное сердце.

«Ты вернешься?» – «Мне нужно, чтобы ты продолжал жить так, как будто я не вернусь».

Я посидела на ступеньке еще немного, пока мои слезы не высохли на холодном ветру, и посмотрела вниз, на парковку. После небольшого снегопада на прошлой неделе оставалось еще несколько небольших сугробов. Я заметила в одном из них что-то фиолетовое и с удивлением наклонила голову, щурясь в попытке разглядеть, что это такое, но оно было слишком далеко.

Я спустилась и присела на корточки, затаив дыхание от увиденного: это был пробивающийся сквозь снег цветок. «Как же так?» – пробормотала я, проводя пальцем по мягкому лепестку.

«Благодарность – это не пластырь, Элли. Тебе все равно нужно прожить свои эмоции, чтобы справиться с ними. Благодарность нужна для того, чтобы сделать их терпимыми. Иногда она помогает продержаться весь день, а иногда заставляет двигаться от одного момента к другому».

Эти слова словно прозвучали в моей голове, и я закрыла глаза, чтобы сдержать слезы. Через мгновение я снова посмотрела на него, наслаждаясь моментом, испытывая благодарность и надежду из-за одного нежного цветка, который каким-то образом смог расцвести, несмотря на темноту и ледяной холод.

В канун Нового года мы с Кайлой смотрели по телевизору, как опускается новогодний шар[11], и выпили слишком много шампанского. Я едва не позвонила Габриэлю, но заставила себя остановиться. Я представила, как он целует Хлою, когда часы бьют полночь, и расплакалась так сильно, что Кайла спросила, не вызвать ли скорую. Это заставило меня рассмеяться сквозь слезы, а потом я еще немного поплакала, еще немного посмеялась и в изнеможении провалилась в сон.

Третьего января Лин Май родила здорового мальчика, и я навестила ее в больнице со связкой голубых воздушных шариков. Я села на стул у ее кровати, взяла на руки маленький сверток, посмотрела на идеальное круглое личико Джеймса Аллена Нгуена и мгновенно и безоговорочно влюбилась.

– Когда-нибудь у тебя тоже будет ребенок, – сказала Лин. – Ты не можешь забрать моего! – А потом она рассмеялась и улыбнулась. Понимание блеснуло в ее глазах, когда она увидела, как я держу на руках малыша.

Я тоже засмеялась, а потом он схватил меня за палец, и у меня перехватило дыхание.

– О, смотри, Лин, он не согласен!

Она улыбнулась:

– Ладно, мы будем заботиться о нем вместе.

И в каком-то смысле нам это удалось. После двухнедельного декретного отпуска Лин два раза в неделю с девяти до полудня приносила Джеймса в магазин, а потом за ним заезжала ее мать. Джеймс спал в своем автокресле в дальней части офиса, и когда Лин была занята, я кормила его из бутылочки, глядя в красивые раскосые глазенки и убирая с лобика иссиня-черные волосики. И я любила его так сильно, что это причиняло мне боль.

Я о многом думала там, в тишине, пока кормила ребенка подруги. Казалось, любовь сделала это за меня – вытащила все, что было внутри, на поверхность, чтобы я могла исследовать себя медленно и тщательно, отбрасывая то, к чему я была готова, и приберегая остальное для тех темных ночей, когда я по кусочкам собирала леди Элоизу.

Я задумалась, хочу ли узнать, что стало с моим отцом, и решила, что нет, этого мне знать не нужно. Он был маленькой недостающей деталью в перестройке моего сердца, и я ощутила умиротворение, понимая, что так и должно быть. Я так сильно надеялась на его любовь, жаждала его признания, но он не смог мне этого дать. И теперь я знала – верила, – что в этом виноват он, а не я.

Пока я кормила Джеймса, я много думала о том, чем хотела бы заняться в жизни.

«Ну и мечты у тебя!» – презрительно бросила я однажды Габриэлю.

«У меня их несколько, – сказал он, улыбнувшись своей прекрасной улыбкой. – Держу пари, у тебя они тоже есть».

Но дело в том, что у меня их не было. Я не осмеливалась мечтать, потому что считала, что они не сбываются. Мечтать было слишком больно. Больно надеяться на то, чего никогда не произойдет. Больно от того, что я не верила в свои силы. Даже те книги, которые я любила, когда была маленькой, и те истории, которые я часами читала в библиотеке после школы, когда была подростком, слишком вдохновляли на мечтания, поэтому я отказалась и от них. Но теперь… теперь я обнаружила, что позволяю своим разуму и сердцу объединить усилия, чтобы вместе отправиться в туманную страну надежд и мечтаний. Что бы я сделала, если бы могла хоть что-то изменить? Что бы я предприняла?

Я подумала о маме и том, как хотела ее исцелить. Я сделала бы что угодно, чтобы обеспечить ей комфорт. Подумала о милом маленьком человечке у меня на руках, о том, что забота о нем принесла мне покой и счастье, и задалась вопросом: может быть, я могла бы стать медсестрой? Смогу ли я сдать необходимые экзамены? Я хорошо училась в школе, несмотря на проблемы в семье. Имела хорошие оценки, старалась и получила аттестат. По крайней мере, это у меня было.

Конечно, обучение на медсестру стоит денег. Денег, которых у меня нет. Я вздохнула, но не отказалась от своей мечты, а отнесла ее к категории будущих возможностей. Честно говоря, чтобы я могла воплотить эту мечту в жизнь, в моей жизни должно было случиться чудо…

Это чудо случилось в феврале. Я уже взяла в руки сумку, собираясь идти в магазин за продуктами, как услышала стук в дверь. Я нахмурилась. Кто бы это мог быть? Единственным человеком, который когда-либо приходил ко мне домой, была Кайла, но она сейчас точно на работе.

Я открыла дверь и увидела светловолосую пожилую женщину со стрижкой каре. Она выглядела немного взволнованной. Я присмотрелась: что-то в ней показалось мне знакомым.

– Чем я могу вам помочь?

Она откашлялась.

– Вы Элоиза Кейтс?

– Да.

Женщина выдохнула:

– О, хорошо! Я Мэрибет Холлифилд.

Холлифилд.

– О, – выдохнула я. – О… – Я сделала шаг назад. – Не хотите ли войти?

Мэрибет покачала головой.

– Нет, я здесь на минутку. – Она оглянулась – на стоянке ее ждала белая «Хонда Аккорд». Открыв сумочку, женщина достала чек. – Это вам, – и протянула его мне.

Я взяла у нее чек и в замешательстве нахмурилась. Посмотрев внимательнее, я поняла, что он выписан на мое имя, сумма – десять тысяч долларов. Я моргнула.

– Это не мое, – сказала я, пытаясь его вернуть.

Она покачала головой:

– Нет, ваше! Должно было быть вашим. Моя мать оставила вам пять тысяч долларов. Все деньги, которые были у нее на момент смерти. Она потратила почти все свои пенсионные сбережения и последние несколько лет жила на проценты – на самом деле, сущие гроши – с той небольшой суммы, которая у нее оставалась, и на социальное обеспечение, которое получала. – Мэрибет опустила глаза, на ее лице появилось выражение стыда. – Мы оспорили ее завещание в суде. Я полагаю, вас никто не уведомил. Похоже, просто не смогли найти…

Я потрясенно посмотрела на нее.

– Полагаю, не смогли. Моя мать умерла… Я уехала… – Я не могла продолжать и покачала головой.

– Ну… так или иначе, я всегда чувствовала себя виноватой. Мы с братом поступили неправильно по отношению к маме. Это всегда будет на моей совести. Я ничего не могу с этим поделать. Несколько месяцев назад я увидела ваше имя в газете, и с тех пор оно не выходило у меня из головы. Я не знала, как рассчитать прибыль, поэтому удвоила сумму. Я думаю, маме было бы приятно узнать, что я все сделала правильно. Мне жаль, что на это ушло так много времени. – Она грустно улыбнулась и повернулась, чтобы уйти.

Я посмотрела на чек, потом снова на Мэрибет и произнесла:

– Спасибо! – Я не знала, что еще сказать.

Мэрибет снова повернулась ко мне и немного помолчала.

– Моя мама вас очень любила, – сказала она, а затем спустилась по ступенькам, села в машину, и та покинула стоянку.

Я закрыла входную дверь и села за стол – у меня подкашивались ноги.

В тот день я не пошла в продуктовый. Вместо этого поработала над руками леди Элоизы, вспоминая фруктовое мороженое и радуги, которые появлялись на воде – возможно, не только из-за грязи, но и вопреки ей. Я думала о женщине, которая любила меня. О женщине, которая была для меня чем-то вроде спасательного круга, и не один раз в жизни, а дважды. И вспомнила слова Габриэля о том, что на его стороне появились еще два ангела. Возможно, у меня они тоже были, но я слишком зациклилась на боли, чтобы заметить их нежные любящие прикосновения.

⁂

Примерно через неделю после визита Мэрибет Холлифилд в дверь моей квартиры снова постучали. И если я была потрясена предыдущим визитом, то этот шокировал меня еще больше: пришел Доминик.

Открыв дверь, я застыла от удивления. Он кутался в зимнее пальто, на голове была шапка, и в первую секунду я его не узнала. Доминик держал руки в карманах, а выражение его лица было неуверенным и нервным. Несколько секунд я просто смотрела на него.

– Привет, Элли! – наконец сказал он.

Меня пронзило это чувство неуверенности, и я нахмурила брови.

– Доминик? Что ты здесь делаешь?

Он оглянулся через плечо, на секунду как будто замер, снова взглянул на меня и вздохнул. Облачко повисло в холодном воздухе, а затем растворилось в пустоте.

– Я надеялся, что мы сможем поговорить.

– О чем?

– Ты не выйдешь на улицу? Я не прошу приглашать меня внутрь, но не могла бы ты уделить мне всего пару минут? Мы могли бы… э-э-э… присесть на ступеньке.

Я прикусила губу, испытывая искушение послать его к черту, но он выглядел таким растерянным, таким непохожим на себя прежнего… И, по правде говоря, я хотела услышать, что он скажет. Я отчаянно хотела узнать хоть что-нибудь о Габриэле, но понимала, что не стану спрашивать: понимала, что это может эмоционально отбросить меня назад, и не могла рисковать. Я так упорно боролась за каждый шаг вперед!..

– Подожди, – пробормотала я, отворачиваясь, хватая и набрасывая зимнее пальто. Я засунула руки в большие карманы и закрыла за собой дверь.

Доминик сел на ступеньку ниже и повернулся, когда я села на верхнюю.

– Я должен перед тобой извиниться.

Я постаралась не показывать своего удивления от его слов, просто ждала, когда он продолжит.

Доминик вздохнул еще раз.

– Я поступил с тобой несправедливо, Элли, и мне жаль.

– Чего это вдруг? С тех пор как я уехала, прошло несколько месяцев. Что заставило тебя осознать это сейчас?

– Хлоя. Хлоя заставила меня осознать это.

Я нахмурилась:

– Хлоя?

Он кивнул и слегка улыбнулся.

– Да, мы… э-э… проводили много времени вместе. Она приезжала ко мне погостить на Рождество. – Он выглядел довольным и слегка смущенным.

Я моргнула. Хлоя приезжала… к Доминику? Ой… Так вот почему на его лице была печаль, когда он сказал, что Хлоя любит Габриэля? Потому что Доминик сам влюбился в нее? Была ли привязанность Хлои к Габриэлю чисто сестринской? Что, если на самом деле она влюбилась в Доминика? Я не смогла сдержать вздох облегчения, которое почувствовала, хотя и не знала, справедливо ли это. Должна ли я радоваться, что Габриэль не нашел любовь, когда я отняла у него свою?

Словно прочитав мои мысли, Доминик сказал:

– Хлое действительно нравится Габриэль, но она в него не влюблена. Я не должен был говорить тебе то, что сказал. Это было не только жестоко – это была ложь.

Я моргнула, глядя на него, прежде чем кивнуть.

– Все… Все в порядке.

– Нет, не в порядке.

Я слегка улыбнулась:

– Хорошо, не в порядке. Как у вас с Хлоей все началось?

– Она ополчилась на меня после той ужасной сцены в доме брата. – Он поморщился. – Я тоже был зол на нее. Какое-то время. – Он покачал головой. – Но единственным человеком, который заслуживал презрения, был я сам.

Мгновение я изучала его. Доминик выглядел искренним. Выражение его лица было смиренным, слегка смущенным. На секунду он напомнил мне Габриэля – нашу первую встречу, когда он попросил меня помочь ему привыкнуть к близости другого человека, и я почувствовала в груди острое лезвие.

– Я… Что ж, спасибо за извинения! Я прощаю тебя, Доминик. Можешь официально избавиться от угрызений совести.

Он замолчал. Его взгляд с секунду блуждал по моему лицу. Мне стало неловко, и я отвела взгляд.

– Могу я объяснить, почему сделал то, что сделал? Почему так ужасно обошелся с тобой?

Я снова посмотрела на Доминика, заметив надежду в его глазах.

– Конечно.

Он медленно кивнул, глядя прямо перед собой, и я смотрела на него профиль. С этого ракурса он еще больше походил на Габриэля. У них были одинаковые носы, высокие скулы и уши. На мгновение мне стало больно смотреть. Но потом Доминик вновь повернулся ко мне, и я увидела очевидные различия в их лицах – то, в чем каждый из них был уникален.

– Я был с Гейбом в день, когда его похитили. Возможно, тебе это известно. Но чего ты, вероятно, не знаешь, так это то, что Габриэль пришел на тот пустырь, потому что туда отправился я, хотя мама мне запрещала. Я был шаловливым ребенком и ослушался маму. И она послала Габриэля меня найти. – Он сделал глубокий вдох и выдохнул через нос. – Именно из-за меня он оказался там в тот день. Если бы я только послушался маму! Если бы я не был упрямым маленьким засранцем, моего брата бы не похитили!

Какое-то время я изучала его: смотрела на то, как он плотно сжимает губы, видела душевную боль в его глазах, пока он вспоминал тот день. Я не хотела так легко прощать Доминика, и все же понимала, как события прошлого, за которые цепляется человек, могут разъедать его изнутри, заставляя набрасываться на тех, кто того не заслуживает.

«“Выбор” – очень многозначное слово, правда?»

И да: именно это имела в виду Хлоя. Выбор, даже наш собственный, отягощен всем, что было раньше, запятнан неприятностями из прошлого. Кто понимал это лучше меня?

– Ты никак не мог этого знать, – тихо сказала я. – Это просто ужасное стечение обстоятельств. Ты был ребенком! И не хотел, чтобы твой брат пострадал.

Несколько долгих мгновений Доминик смотрел на меня. За секунду до того, как он отвел взгляд, я увидела в его глазах благодарность.

– Да, Хлоя говорит то же самое. Умом я это понимаю, но все это время я нес в себе ужасное чувство вины. Всю свою жизнь. – Он снова сделал паузу, прежде чем продолжить. – После того как Габриэля похитили, он стал почти знаменитостью. – Доминик покачал головой и поморщился. – Это была ужасная известность, но… – Он снова замолчал, глядя вдаль. – Мои родители были убиты горем, и все говорили только о Гейбе, а я как-то… отошел на второй план.

– Ты ревновал, – пробормотала я, испытывая сочувствие к восьмилетнему мальчику, которым он был. К ребенку, который, должно быть, был так напуган и растерян, когда весь его мир перевернулся с ног на голову! Я могла это понять.

Он кивнул.

– Да. Ревновал. С разбитым сердцем и чувством вины. – Доминик глубоко вздохнул. – Я винил себя в том, что его похитили, и ненавидел себя за зависть, которую испытывал к тому вниманию, которое он получал, за то, что я стал невидимкой. Позже я постарался помочь брату вернуться к привычной жизни. Мне казалось, что это, возможно, исправит те ошибки, которые я совершил по отношению к нему. На протяжении многих лет я делал все, что мог, чтобы побудить его жить той жизнью, которой он должен был жить, – жизнью, которую, как я чувствовал, я у него украл. Но это превратилось в извращенный способ контроля. Когда появилась ты… Ну, ты знаешь, что я подумал. И ясно дал тебе это понять. – Он покачал головой и нахмурился. – Я не дал тебе шанса. Осуждал тебя, толком не узнав. Причинил боль, когда тебе и так было больно. Я пытался прогнать тебя, и мне удалось… И я чертовски об этом сожалею!

– Это не ты прогнал меня, Дом. Я признаю: из-за тебя мне было нелегко. Но у меня были свои причины уйти.

Я помнила, что Доминик был пьян в ту ужасную ночь, когда поцеловал меня, но он не пытался использовать это как оправдание, и потому я еще больше оценила его извинения.

Он сжал губы.

– Что мне сделать, чтобы ты вернулась?

Я тяжело вздохнула и покачала головой:

– Ничего. Не сейчас. Я ценю, что ты пришел. – Я улыбнулась. – Это было мужественно, и я тебя прощаю. Но мне и самой есть над чем поработать, и я стараюсь изо всех сил.

Он кивнул:

– Я тебя понимаю. Боже, если кто-то и понимает, так это я! Я тоже работаю над собой. И хочу, чтобы ты это знала.

– Спасибо, Доминик!

Он улыбнулся.

– Береги себя, хорошо?

Затем Доминик встал, и я последовала его примеру.

– Да, и ты тоже. Слушай, Дом…

– Да?

Я склонила голову.

– Габриэль однажды сказал мне… Он сказал, что его жизнь – именно та, которой он и должен жить. Габриэль не чувствует себя ограбленным или обманутым – он благодарен за ту жизнь, которой живет, несмотря на перенесенную боль. Он действительно так считает, Дом, и давно с этим смирился. Я думаю, что люди, которые любят его, тоже должны это понять. И не только ради Габриэля, но и для самих себя.

Он на мгновение замер, обдумывая эти слова, а затем улыбнулся.

– Думаю, ты права. До свидания, Элли!

– До свидания, Доминик!

Той ночью мне снова приснилось, что я иду по темному переулку, но на этот раз я раскинула руки в стороны и, прищурившись, увидела вдалеке полоску света. «Продолжай, любовь моя! Ты почти у цели», – сказал знакомый шепот, и так я и сделала.

⁂

В переполненном зале суда прозвучало мое имя. Я вышла вперед, и воцарилась тишина. Я положила на трибуну перед собой лист бумаги и разгладила его, мои руки слегка дрожали. Я глубоко вздохнула, пытаясь сосредоточиться, прежде чем подниму взгляд на мужчин, сидящих за столом со своими адвокатами. Я заставила себя посмотреть в глаза каждому из них, но единственным, кто встретился со мной взглядом, был черноволосый – тот, который, как я знала, сдался сам и сдал своих друзей. Выражение его лица было непроницаемым, но меня это устраивало. Мне ничего не было от них нужно. В действительности мне не было дела до их приговора – я оставляла это на усмотрение суда. Я пришла сюда по более важной причине.

Я прокашлялась и взглянула на речь, которую написала накануне вечером: я сидела за столом, а наполовину законченная каменная девочка лежала рядом на полотенце.

– Несколько месяцев назад люди, которым сегодня вынесут приговор, избили меня так жестоко, что я не знала, смогу ли выжить. Они били меня до крови, до неузнаваемости. Сломали мне ребра и ногу, сломили мой дух. Они сделали это за мусорным баком. Я упоминаю об этом, потому что это важно: видите ли, они считали меня мусором, и, по правде говоря, я думала о себе точно так же.

Я глубоко вздохнула, подняла взгляд и обнаружила, что все три пары глаз смотрят на меня. Я перевела взгляд с одного мужчины на другого, потом – на следующего и отвернулась.

– Я хочу, чтобы они понесли заслуженное наказание. Но, если уж на то пошло, я здесь не ради них. Я здесь ради себя. Я здесь потому, что мне пришлось почти умереть, чтобы понять, что я – не кусок дерьма. Я женщина, у меня есть сердце и душа, я испытываю боль и сожаление. Я совершала ошибки и принимала неверные решения, но я не заслуживаю того, чтобы меня били. Я не заслуживаю, чтобы меня использовали. И я не заслуживаю того, чтобы меня бросили умирать в луже крови на пустой парковке. Я чуть не умерла, чтобы понять, что слова, которыми вы меня называли, причиняли мне боль только потому, что я была с ними согласна. Но больше я с ними не согласна. Я не знаю, что привело вас к тому, что вы сочли возможным избить женщину до потери сознания, и я надеюсь, вы это поймете. Но это меня не касается. Повторю еще раз: я здесь не ради вас. Я здесь ради себя.

Я сложила листок бумаги и кивнула судье. Он улыбнулся в ответ. Развернувшись, я устремилась к выходу из зала суда. Оказавшись на улице, глубоко вздохнула и прислонилась к стене, чувствуя, как грудь переполняет чувство гордости и выполненного долга. Я сделала это! С этим покончено.

Звук открывшейся справа двери привлек мое внимание, и я увидела выходившего оттуда седого мужчину. Что-то в его походке показалось знакомым, и на мгновение я подумала, не Джордж ли это. Но я не стала за ним идти – решила, что этот день посвящен мне и никому другому.