Плакать – это нормально.

Так твое сердце выражает свою боль.

ГАБРИЭЛЬ

Элли была такой уязвимой – больше, чем когда-либо, и мне казалось, что я ничего не могу сделать или сказать, чтобы успокоить ее.

Хлоя заехала ко мне домой, чтобы передать мне тест, который, по ее мнению, я должен был пройти, и я ненавидел себя за то, что поспешил выпроводить ее, учитывая, что она проделала весь этот путь до Морли. Но то, как Элли смотрела на нас двоих, беспокоило меня. Она наблюдала за нами с какой-то понимающей грустью, почти печальной решимостью, и я не вполне понимал, что именно это значит, но не считал, что это хорошо. Думала ли она, что у меня есть чувства к Хлое? «Я люблю тебя, – шептал я ей, казалось, по сто раз на дню. – Только тебя». Разве она не видела этого в моих глазах? Разве не чувствовала в каждом ударе моего сердца?

– Эй! – позвал Джордж, входя в мою мастерскую с коробкой в руках.

– Привет, Джордж! – Я повернулся, сел прямо и повел плечами.

– Вот тот кусок камня, который ты хотел. – Он кивнул на коробку и поставил ее на столик у двери.

– Спасибо!

Джордж подошел и посмотрел на резьбу, которую я почти закончил. Провел рукой по краю.

– Прекрасно! Эти бабочки выглядят как настоящие.

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Надеюсь, заказчику понравится.

– Ему понравится. – Он помолчал, облокотившись на стол позади себя. – Как Элли?

Я слегка нахмурился.

– Ты имеешь в виду после фестиваля?

– Да, и только в общих чертах.

Я сжал губы, а затем вздохнул.

– Не знаю, Джордж, она кажется такой… хрупкой. – Я слегка поморщился. – Не знаю, как это описать.

– Ты изменил ее, Габриэль. Ей сейчас трудно понять, кто она такая. – Он взволнованно посмотрел на меня. – Меня беспокоит то, что она вообще не считает себя кем-то без тебя. Ты стал для нее целым миром.

Я глубоко вздохнул – его слова нашли отклик. Они причиняли боль, но в то же время казались правдивыми. Одна часть меня хотела стать для нее целым миром, но другая, более разумная, понимала, что ей это повредит.

– Что я могу сделать?

– Я посоветовал ей научиться драться. Подумал, что это могло бы немного придать ей сил. Но она так и не вернулась, хотя я ее просил. Я полагаю, она слишком увлечена.

Увлечена. Мной. Я улыбнулся, но мне было грустно. Я вспомнил, как Джордж учил меня наносить удары, когда я вернулся домой. Мне было пятнадцать, и я часами сидел в его гараже, возясь с боксерской грушей, обрушиваясь на нее, а не на мир, не на себя. И это помогло. Но это была лишь малая часть моего выздоровления.

– Что еще?

Он покачал головой.

– Ах, Габриэль, я бы сказал тебе, если бы знал! Просто… постарайся вспомнить себя в годы после возвращения домой. – Он встал, мягко улыбнулся, развернулся и направился к двери.

– Спасибо, Джордж! – крикнул я.

Я немного посидел, размышляя о том времени. Думая о том, что в основном я был предоставлен самому себе, и мне нужно было снова научиться доверять себе – я должен был найти свое место в мире и сомневался, есть ли оно вообще. Мне было тяжело и одиноко, но – боже! – это было необходимо. И мне пришлось приложить немало усилий, чтобы через это пройти. Никто не смог бы сделать это за меня, даже если бы захотел.

Я вздохнул. Нет, я не смогу ей помочь: Элли придется разобраться со всем самостоятельно, но я могу любить ее. И именно это я и сделаю. Если ей понадобится сила, я стану ее опорой, а если ей будет нужно утешение, то утешу ее. Я стану тем, кем она захочет. И все же в этом было что-то опасное: я хотел, чтобы Элли узнала себе цену, а не позволила моей любви определять это за нее. Так она никогда не будет по-настоящему счастлива. Я в отчаянии погрузил пальцы в волосы.

«Ты не можешь меня излечить», – сказала она. «Нет, – подумал я, – я могу только любить тебя». И был прав. Все, что я мог сделать, – это любить ее.

Следующий день выдался серым и дождливым. Я сидел в мастерской, работая над финальными штрихами вязи из листьев для немецкой библиотеки, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на акварельный пейзаж за окном. Дверь открылась, и Элли, улыбаясь, нырнула внутрь, закрывая зонт и держа под мышкой пакет.

– Привет! – улыбнулся я.

– Привет! Доминик ездил в город и забрал твой заказ в хозяйственном магазине.

– О, спасибо! – Я даже забыл, что делал заказ. – Он не сказал, как там Сэл?

Элли нахмурила брови.

– Доминик? – Она покачала головой. – Он со мной почти не разговаривает!

Ее щеки слегка покраснели, и я нахмурился. Я спрашивал ее, не обращался ли он с ней плохо, и она это отрицала, но я почему-то не верил.

Я поджал губы, и она, казалось, прочла мои мысли.

– Я же говорила тебе, что между нами все хорошо? Он просто… ведет себя рядом со мной тихо.

Тихо? Доминик? Это прозвучало как-то неправильно. Я вздохнул.

– Элли, я могу поговорить с ним, если ты решишь, что тебе это нужно. Ты не должна чувствовать себя некомфортно на работе.

Она улыбнулась, но улыбка не отразилась в ее глазах.

– Мне не нужно, чтобы ты с ним разговаривал. Все в порядке. Правда. – Улыбка стала ярче. – Похоже, ты почти закончил. – Она кивнула на лежащий передо мной рисунок.

– Да. Пара часов, и все будет готово.

Я сосредоточился на резьбе, пока Элли распаковывала коробку. Углубился в детали, а когда несколько минут спустя поднял глаза, с удивлением увидел Элли, стоящую перед открытым шкафом.

Я выпрямился, и она повернулась. Выражение ее лица было слегка ошеломленным. Она моргнула, глядя на меня.

– Это…

Я посмотрел ей за спину, и до меня дошло, что за шкафчик она открыла. Я встал и подошел. Медленно достал фигурки и одну за другой поставил их на стол рядом с нами.

Ее глаза, широко распахнутые и полные сострадания, встретились с моими.

– Это они, – выдохнула она.

Я мгновение смотрел на эти фигурки, позволяя чувствам, которые они вызывали, выплеснуться наружу. Взяв в руки первую из них, я сказал:

– Его зовут Гонщик, Воробьиный рыцарь. Гонщик – это прозвище, которое дал мне мой отец. Он начал называть меня так после того, как я выиграл гонку в первом классе. Он сказал, что я самый быстрый ребенок, которого он когда-либо видел. И прозвище как-то прижилось.

Она, казалось, замерла. Ее губы приоткрылись, когда она переводила взгляд с фигурки на меня и обратно.

– Воробьиный рыцарь… В честь птиц, которые пели за окном твоей спальни.

Я слегка улыбнулся:

– Да. – Я посмотрел на фигурку, на доспехи на ней, на крошечную птичку, сидевшую у рыцаря на плече. – Как видишь, он самый красивый – по очевидным причинам. – Я улыбнулся еще шире, и она, моргнув, посмотрела на меня, а затем тихо рассмеялась.

– Он… он – это ты?

Я на мгновение задумался.

– Пожалуй, да.

Я поставил Гонщика и взял вторую фигурку – с вечно ухмыляющейся физиономией.

– Тень, барон Костелюб. Тень – так звали нашу собаку. – Я замолчал, на мгновение прикусив нижнюю губу. – Думаю, Костелюб – из-за его любви закапывать косточки, а также из-за воспоминаний о том, как моя мама на каждый День благодарения сушила косточку на кухонном подоконнике, а мы с братом пытались ее утащить. Я всегда считал это важным.

Я улыбнулась воспоминанию, прежде чем поставить фигурку обратно на стол и взять следующую, изучая, как ее губы изгибаются в слегка насмешливой улыбке, а в глазах сверкает дьявольщина.

– Гамбит, герцог воров. Мы с братом коллекционировали комиксы. Гамбит был одним из моих любимых персонажей из «Людей Икс». Бывший вор, который заряжал предметы кинетической энергией, обладал повышенной ловкостью и гипнотическим обаянием. – Я усмехнулся, ставя фигурку.

– На комоде в гостевой комнате есть наклейка с его изображением.

– Да. Когда я был ребенком, этот комод стоял в моей спальне.

Я взял следующую фигурку, глядя на ее мудрое материнское лицо.

– Лимончик, королева Безе. Лимончик – это река, куда мой отец брал нас с собой на рыбалку, когда мы были детьми. Мы разбивали лагерь… Он называл это мужским времяпрепровождением. – Меня охватил кашель, и воспоминания на секунду заставили меня замолчать.

Элли пристально смотрела на меня.

– Лимонный пирог с безе – твой любимый десерт.

– Да, – выдохнул я. – Мама готовила его для меня по особым случаям.

Я посмотрел на последнюю фигурку, и мне вдруг стало не по себе. Я взглянул на полку, на которой стояла корзина с маленькими поделками, которые я вырезал, воплощая их в жизнь, – крошечными буханками хлеба, мечами, гребнями и книгами. Сначала я хотел показать их Элли, но понял, что это не имеет особого значения. Значение имела последняя кукла, и была причина, по которой я тянул время.

Я сглотнул, ставя королеву Безе на место и беря последнюю оставшуюся фигурку. И встретился взглядом с Элли.

– Элоиза, – тихо произнес я, – леди нарциссовых полей.

Она в замешательстве нахмурила лоб, переводя взгляд с каменной девочки на меня и обратно.

– Моя мама коллекционировала детские книги. Когда-то она читала мне множество историй о девочке по имени Элоиза. Весной отец приносил маме нарциссы – они были ее любимыми цветами. Она говорила, что это самые счастливые цветы на свете. – Я посмотрел на куклу в своих руках. – Это она, леди Элоиза, взяла меня за руку и увела, когда он спускался по лестнице.

Элли выглядела удивленной. Она слегка покачала головой, как будто одновременно отрицала что-то и пыталась разобраться в своих мыслях.

– Я думаю… думаю, что любил ее больше, чем кого-либо из них, потому что она была единственной, кто спас меня, когда я больше всего в этом нуждался.

Пока я наблюдал за Элли, выражение ее лица сменилось с шока и растерянности на печаль и боль. Она перевела взгляд на меня, и я увидел в нем такую глубокую печаль, что невольно потянулся к ней.

– И поэтому?.. – спросила она прерывающимся шепотом.

Меня охватило замешательство.

– Что «поэтому»?

– Поэтому ты меня любишь? Это из-за нее? – Она кивнула на куклу, и из уголка ее глаза скатилась слеза. – О… – она судорожно вздохнула, – теперь все становится на свои места.

– Боже, Элоиза, нет! Я люблю тебя, потому что ты – это ты. Я полюбил тебя еще до того, как узнал твое настоящее имя.

– Но…

Она выглядела такой опустошенной, что у меня внутри все перевернулось. Боже, я и представить себе не мог, что она так отреагирует! Что она подумает, что я… превратил ее в живую, дышащую копию фигурки в моих руках?

Я протянул фигурку Элли – шагнул вперед, вложил ей в руки и обхватил ее ладони своими.

– Элли, это всего лишь кукла! Кусок камня.

Я отпустил ее руки, и она подняла фигурку повыше, изучая черты этой маленькой девочки: умиротворенную улыбку, длинные распущенные волосы, цветы, которые она держала в своих крошечных пальчиках. Элоиза была последней, кого я вырезал, и, поскольку мое мастерство росло с каждой созданной фигуркой, она была самой красивой и детализированной. Я видел, как дрожали руки Элли, когда она держала ее.

Она тихонько всхлипнула и отступила, выпустив куклу из рук. Казалось, все происходило как в замедленной съемке. Глаза Элли расширились, она шагнула вперед и попыталась поймать леди Элоизу. На секунду мне показалось, что та у нее в руках, но палец Элли только задел ее, и фигурка отлетела еще дальше от ее руки – прямо на пол, где с грохотом разбилась на сотню кусочков. Я застыл на месте.

Элли издала пронзительный крик и упала на колени перед разбитой фигуркой.

– О боже мой! О нет! Габриэль, я… Мне так жаль! Я не хотела…

Она собрала все кусочки в одну маленькую кучку. Ее руки так сильно дрожали, что я удивился, как она вообще справилась с этим.

Я двинулся к ней, но Элли внезапно вскочила и подбежала к столу возле входной двери, где лежал пакет. Метнулась обратно, снова опустилась на колени и собрала все осколки в него.

– Я все исправлю! Я… я… я могу это исправить! Если… – Она снова всхлипнула.

Я вышел из странного транса, в который, казалось, погрузился. Картина прояснилась, и я упал перед ней на колени.

– Элли, любимая, остановись! Пожалуйста! Это не имеет значения. Все в порядке.

Она резко замотала головой из стороны в сторону:

– Это действительно важно. Она была…

Я привлек ее к себе и погладил по волосам.

– Ш-ш-ш! Это не имеет значения, – повторил я.

– Ты всегда так говоришь. Всегда просто принимаешь все как есть. Но это действительно важно! Правда. – Она сделала глубокий, прерывистый вдох и разрыдалась. – Прости… Мне так жаль…

Когда я увидел глубину ее страданий, меня захлестнула тоска. Эти страдания казались слишком глубокими и безграничными, чтобы их можно было свести к сломанной кукле. Боже, что мне делать? Как я могу облегчить ее боль? Я погладил Элли по волосам и поцеловал в мокрые от слез щеки.

– Элли, любимая, ты разбиваешь мне сердце!

Она прижалась ко мне, рыдая все сильнее, и все, что я мог сделать, – это держать ее в своих объятиях, пока ее слезы в конце концов не утихли. Наконец, после, как мне показалось, очень долгого времени я помог ей подняться на ноги. Элли настояла на том, чтобы взять с собой пластиковый пакет с осколками, который прижимала к груди. Я позвонил Джорджу и сказал, что она заболела и я забираю ее домой.

«Ты не можешь меня излечить». – «Нет, я могу только любить тебя».

⁂

Той ночью мы занимались любовью, и я старался выразить все чувства, что были в моем сердце. Я держал ее в своих объятиях и шептал ей в темноте о любви и преданности, а она прижималась ко мне, принимая утешение, которое я так сильно хотел ей дать. Но ее молчание подсказывало мне, что она ушла в себя, и оставалось только надеяться, что к утру прежняя Элли вернется.

Когда солнце взошло, я открыл глаза и увидел, что она придвинула к окну мягкое кресло и свернулась в нем калачиком, наблюдая за солнечным зайчиком. Я приподнялся на локте:

– Доброе утро!

Элли села и повернулась ко мне. Выражение ее лица было нежным и печальным.

– Доброе утро! – прошептала она.

– Что ты там делаешь?

Она прикусила губу и на секунду отвернулась к окну. Затем встала и вернулась к кровати, присела на самый краешек. Выражение ее лица было таким печальным, что мое сердце забилось быстрее.

– Габриэль, я думаю, ты знаешь… что мне пора уходить.

– Уходить? Куда уходить?

Паника захлестнула меня, и я сел.

Она сделала глубокий вдох, как будто пыталась успокоиться.

– Я не спала всю ночь, просто думала…

– Элли, если дело в этой фигурке…

Она покачала головой.

– Это не так. Не совсем так. Я имею в виду, что… Я знаю: твое чувство ко мне вспыхнуло не потому, что у меня такое же имя, как у фигурки, которую ты вырезал из камня. – Она вздохнула. – Я просто… я не могу продолжать так с тобой поступать, Габриэль. Я больше не могу поступать так с собой.

У меня в горле образовался комок, и я на коленях придвинулся к ней, заключая в объятия. Она не сопротивлялась – наоборот, как всегда, таяла в моих объятиях.

– Я так сильно тебя люблю! – выдохнула она. – И я знаю, что ты любишь меня. Но я не могу перестать задаваться вопросом почему. Я так старалась! И все внутри меня просто… болит. Я потеряна, и я не думаю, что смогу найти себя здесь. И мне это нужно, Габриэль. Мне нужно найти себя. Нужно понять, кто я без тебя. Мне нужно понять, за что держаться, а от чего отказаться.

– Боже, Элли… – выдохнул я. – Пожалуйста…

Я крепче прижал ее к себе. Паника боролась во мне с глубокой душевной болью. Страх потери еще одного человека в моей жизни пронзил мое сердце. Останься! Позволь мне помочь тебе справиться с этим! Тебе не обязательно проходить через это в одиночку. Я хотел сказать ей эти слова, умолять ее не уезжать, но что-то меня остановило. Возможно, воспоминание о нашем разговоре с Джорджем. Возможно, воспоминание о том, каково было находиться на ее месте. Скорее всего, и то и другое… В ее словах была правда, и я инстинктивно понимал, что мое желание остановить ее коренится – по крайней мере отчасти – в моем эгоизме. Но, боже, это было больно! Это было чертовски больно…

– Куда ты пойдешь? – удалось мне выдавить из себя. Как я смогу удержаться от того, чтобы помогать тебе? Как мне пережить время, когда я не буду знать, все ли с тобой в порядке?

Элли слегка покачала головой, прижавшись ко мне. Я почувствовал ее слезы на своей обнаженной груди.

– Вернусь в свою квартиру. Оттуда… Я не знаю.

– Ты станешь…

Она откинула голову назад, чтобы посмотреть на меня снизу вверх. Ее глаза были полны слез.

– Нет. Я больше не Кристал. И не смогу снова ею стать. Я найду другую работу.

Я громко выдохнул и вытер с ее щеки слезу.

Она помолчала, а потом тихо спросила:

– Это ты оплатил мои медицинские счета?

Я открыл рот и тут же закрыл его, неготовый к такому вопросу, не уверенный, рассердится она за это или нет. Элли приложила два пальца к моим губам, а затем убрала их в сторону, чтобы поцеловать меня.

– Спасибо!

Я вздохнул с облегчением, понимая: то, что она приняла мой подарок, стало подарком и для меня. В тот момент моя любовь к ней была такой сильной, что все мое тело сотрясла дрожь.

– Ты вернешься? – Мой голос прозвучал как хриплый шепот, как мольба.

Печаль омрачила ее лицо, и губы задрожали.

– Мне нужно… – Она на мгновение прикрыла глаза, как будто эти слова причиняли ей физическую боль. – Мне нужно, чтобы ты продолжал жить так, как будто я не вернусь. Мне это нужно. – Она открыла глаза как раз в тот момент, когда по ее щеке скатилась слеза.

Раздавлена. Мне казалось, что моя душа раздавлена.

Я наклонился и прижался лбом к ее лбу, и какое-то мгновение мы просто дышали вместе. Я хотел умолять. Я хотел кричать на нее и умолять остаться. Умолять ее захотеть вернуться ко мне. В первую очередь – чтобы она не хотела оставлять меня. Но я не мог. Поймет ли она, что я борюсь не за то, чтобы она осталась, а за то, чтобы она излечилась?

– Останься на один день. Ты можешь остаться со мной сегодня?

Элли мгновение смотрела мне в глаза, прежде чем ответить «да», – так тихо, что это был скорее выдох, чем звук.

Мы легли на кровать, и я укрыл нас одеялом, решив в этот последний день отгородиться от всего мира.

Мы любили друг друга страстно и печально, изо всех сил стараясь вместить в одно утро воспоминания о целой жизни. Я был в отчаянии, с разбитым сердцем, но в глубине души понимал, что помешать ей уехать – значит по-своему заманить ее в ловушку, а этого я бы никогда не сделал. И вот мы нашли временное убежище от боли расставания и наслаждались моментом: нашим теплом, нашими телами. Нашей любовью.

Мы не разговаривали. Слова причинили бы еще больше боли, а я не думал, что смогу это вынести, и не хотел этого для нее. Когда Элли, наконец, высвободилась из моих объятий, я отпустил ее. Я лежал и слушал, как она в соседней комнате собирает свои вещи, уже скучая по теплу ее кожи, запаху ее волос и по улыбке, светлой, как летний день.

Я услышал, что она тихо плачет, и мне захотелось быть тем, кто осушит ее слезы. Но я знал, что от этого станет только хуже. Также я знал, что Элли нужно обрести счастье, и если она считает, что должна сделать это в одиночку, останавливать ее неправильно. Я пытался найти хоть какое-то утешение в том, что поступаю верно по отношению к ней, но у меня ничего не получалось.

Я встал с кровати, которую мы делили последние пару недель, и у меня скрутило живот. Я натянул джинсы, которые накануне вечером бросил на стул, сходил в ванную, а когда вышел, Элли как раз выходила из комнаты для гостей с сумкой в руках.

– Я позвонила Джорджу, попросила меня подвезти, – сказала она.

Я был рад, что она это сделала. Не думал, что смогу выдержать больше одного прощания. Грустно улыбнулся ей и, взяв сумку, направился к входной двери. Мне казалось, что печаль этого момента невыносима настолько, что я могу задохнуться.

Распахнул дверь: грузовик Джорджа уже стоял снаружи на холостом ходу, а сам он отвернулся – скорее всего, чтобы обеспечить нам уединение, в котором мы нуждались.

Я прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы, чтобы удержаться и не схватить ее, не начать умолять остаться.

– Буду по тебе скучать… – Казалось, это было единственным, что можно сказать, и по выражению ее лица я понял, что она услышала в этих словах всю мою душу.

Она убрала волосы с моих глаз, а затем положила руку мне на щеку и улыбнулась так нежно, что я все равно чуть не схватил ее, хотя и пообещал себе, что не буду этого делать.

– Габриэль Далтон, ты всегда будешь самой большой любовью моей жизни.

А потом она повернулась и ушла.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, сползая вниз, пока не оказался сидящим на полу. Я обхватил голову руками и позволил мучительной боли поглотить меня.