Мы – команда.

Если тебе больно, больно и мне.

ЭЛЛИ

Проходили недели, а от полиции не поступало никаких сообщений. Я решила, что, допрашивая Габриэля, они просто выполняли свою работу, хотя то, как они это делали, и тот факт, что они приплели ко всему «Платиновую жемчужину», шокировали и позорили меня. Они смотрели на Габриэля как на какого-то извращенца, хотя ничто не могло быть дальше от истины. Даже я поняла, что ему не место в клубе, как только увидела его там. Детективы перевернули ситуацию с ног на голову, исказили образ Габриэля до неузнаваемости, и это наполнило меня гневом и жгучим желанием его защитить. И все же у меня не было возможности это сделать.

Он был для меня всем. Если бы я могла забраться под кожу Габриэля и жить там, я бы сделала это с радостью. Я чувствовала себя наиболее совершенной, когда он был внутри меня, и его глаза были зажмурены, а губы – приоткрыты от удовольствия. Ни одна другая женщина никогда не вызывала такого выражения на его лице. Он был моим – и только моим. Солнце всходило и садилось в его глазах, и я была так сильно влюблена, что не хотела ничего другого, кроме как проводить в его объятиях каждую свободную секунду. Только там я чувствовала себя полностью умиротворенной.

У Габриэля было все, что приносило ему покой и радость: его работа, его рассветы, его ветер и капли дождя на окне… Но мне ничего этого не было нужно. Для меня всем этим был он – мне нужен был только он и ничего больше.

Габриэль попросил меня остаться с ним в его доме, что я и сделала. Я понимала, что в какой-то момент мне придется вернуться в свою квартиру, но наши отношения были такими новыми и замечательными, что я не хотела разлучаться с ним ни на секунду. К счастью для меня, мне не пришлось этого делать, так как работали мы тоже вместе.

Я по возможности носила с собой телефонную гарнитуру и отвечала на звонки в его мастерской, наблюдая за его работой. Если шум и мешал ему сосредоточиться, он никогда об этом не говорил. Габриэль работал над новой архитектурной композицией для библиотеки в Германии, которую назвал «вязь из листьев». Она должна была украшать фасад здания. Работа была великолепна – с замысловатыми виноградными лозами, цветами и бабочками. Я могла поклясться, что, если прищурюсь, крылья бабочек начнут трепетать – настолько настоящими они выглядели.

Временами я проводила время в офисе с Домиником, и, хотя я избегала его, насколько могла, он по-прежнему вел себя холодно. В основном он игнорировал меня, но временами я чувствовала себя такой уязвимой! Казалось, что любовь к Габриэлю каким-то образом раскрыла самые нежные стороны моей натуры, и я неожиданно почувствовала себя беззащитной, обнаженной. Возможно, так оно и было. Возможно, именно поэтому я так рьяно сопротивлялась. Но теперь… теперь я была похожа на произведения искусства, созданные Габриэлем: все острые грани были сколоты, а то, что внутри, то, что делало меня уязвимой и чувствительной, оказалось снаружи, тогда как раньше было заключено в твердую каменную оболочку. Я зарабатывала на жизнь стриптизом, и все же никогда не чувствовала себя более обнаженной, чем сейчас, будучи полностью одета. Мне казалось, что от одного только недоброго взгляда у меня потечет кровь.

Когда-то я была безразлична к презрению, но презрение Доминика внезапно пробудило во мне все обиды, которые я когда-либо испытывала, и у меня не было брони, чтобы защититься от воспоминаний. Я была совершенно беззащитна. Когда Доминик смотрел на меня так, словно я была отбросом общества, в моей голове громко звучали слова, которыми меня обзывали, когда я была стриптизершей: дрянная шлюха, дешевая потаскуха, дырка… И мои воспоминания уходили еще глубже – туда, куда мои мысли не обращались уже много лет: в темные болезненные закоулки, туда, куда я больше никогда не хотела бы заглянуть.

И все же когда Доминик отвернулся, чтобы не смотреть на меня, я не могла не вспомнить, как мне было больно, когда в школе девочки раздавали приглашения всем остальным девчонкам класса, кроме меня. Как я изо всех сил старалась не обращать на это внимания, притворялась, что мне все равно и это не имеет значения. Как втайне я мечтала быть включенной в процесс, как мне хотелось, чтобы меня любили, и как меня охватывала тоска, когда казалось, что это никогда не пройдет.

Одно подобное воспоминание заставило меня снова почувствовать себя застенчивой и уродливой, вспомнить, как я задавалась вопросом, не обращают на меня внимания из-за моей поношенной, слишком маленькой одежды или из-за того, что я была застенчивой и не желала первой заводить знакомств. Или, что хуже всего, вдруг они понимали, что я нелюбима и нежеланна для мужчины, который, как предполагалось, должен был любить меня безоговорочно, и поэтому не хотели рисковать общаться с кем-то, кто даже не смог заслужить одобрения родителей?

Я вспомнила, как мечтала, что однажды кто-нибудь пригласит меня на вечеринку, и я приду, и буду нравиться всем, и у меня вдруг появятся друзья, и жизнь перестанет казаться такой мучительной.

Возвращаясь домой из школы, я сочиняла в голове целые сценарии, и фантазии были моей единственной компанией. И однажды я вдруг забеспокоилась: если меня когда-нибудь пригласят на вечеринку, где взять денег на покупку подарка? Я не могла прийти с пустыми руками! И тем вечером, когда мой отец вырубился на диване, я украла из его бумажника пять долларов и на эти деньги купила в CVS[10] небольшой набор косметики. Иногда я доставала этот набор и смотрела на него. Это простое действие словно бы поддерживало маленький огонек внутри меня – символ детской надежды на то, что однажды меня примут. Что однажды меня полюбят.

А потом друг моего отца, Кори, сделал то, что сделал. Я выползла из постели, испытывая жгучую боль, все еще пахнущая им – потом и пивом, – и достала тот набор косметики из ящика, где я его хранила. Села перед зеркалом, открыла его и размазала все по лицу: нанесла косметику на веки, щеки и губы, чтобы выглядеть, как уродливый клоун, каким я себя и чувствовала. И я смотрела на себя еще очень-очень долго, пока не устала настолько, что больше не могла бодрствовать. И тогда я вернулась в постель, нисколько не заботясь о том, что мои простыни перепачканы кровью, а по подушке размазаны тени. И – о боже! – это воспоминание пронзило меня, как раскаленный нож. Мне захотелось закричать, захотелось упасть на колени… Я не хотела это вспоминать. Я хотела перечеркнуть эти воспоминания, забыть обо всем и перестать испытывать эмоции, которые они вызывали. Я не чувствовала себя достаточно сильной для этого.

Когда мы выходили в свет, у меня было искушение держаться чуть позади Габриэля, чтобы он защищал меня от того, что могло причинить мне боль. Мой рыцарь в сверкающих доспехах! «И, может быть, – подумала я, – именно это и должна делать любовь – снимать с тебя все покровы и обнажать все уязвимые места, чтобы их можно было вылечить!» Проблема заключалась в том, что я не знала, как это сделать. И вот – вместо того чтобы исцелиться, я осталась истекать кровью.

В один из холодных дней я, кутаясь в свитер, вошла в мастерскую Габриэля. Порыв ветра последовал за мной, и я захлопнула дверь, повернулась к нему и рассмеялась:

– Боже, как же внезапно похолодало!

Габриэль повернул голову – его руки все еще двигались над скульптурой.

– Вечером разожжем камин.

Я кивнула, как обычно, усаживаясь на стул, и несколько минут наблюдала за его работой – за тем, как нежные, умелые руки скользят по камню. Руки, которые таким же образом прикасались ко мне.

Теперь я воспринимала его работу совсем не так, как когда наблюдала за созданием Уильяма. Тогда я лишь пыталась угадать, что получится в итоге. Теперь я знала, и наблюдение за его работой наполняло меня трепетным счастьем.

Я взглянула на полку, где стоял Уильям, но его там не оказалось. Я нахмурилась.

– Габриэль, а где Уильям?

Габриэль оторвался от работы и посмотрел на меня.

– О, сегодня утром его забрала транспортная компания. Они были готовы его принять. Я думаю, работа над оформлением музея почти завершена.

Я оцепенела от болевого шока, и мне показалось, что вместо крови по моим венам потекла ледяная вода.

– Ты мне не сказал…

Габриэль как-то странно посмотрел на меня.

– Ты была в городе, покупала что-то для Джорджа… Элли, с тобой все в порядке? – Он направился ко мне.

Чувство утраты оказалось настолько сильным… Я испугалась, что оно поселится у меня в животе. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать эмоции. О боже, это нелепо! Это же просто статуя! Просто…

– Эй, – мягко сказал Габриэль, обнимая меня. – Прости! Я не думал, что ты так это воспримешь. Прости.

Я растворилась в нем, обвила руками его шею и прижалась лицом к груди, вдыхая его запах – запах уюта и спокойствия, – и покачала головой.

– Нет, я… Прости, – пробормотала я. – Я не знаю почему…

Габриэль немного отстранился и посмотрел мне в глаза. В его взгляде было столько понимания! Он понял, что я чувствую. Он всегда понимал.

– Я должен был позволить тебе попрощаться. Прости.

Я снова покачала головой и попыталась улыбнуться.

– Нет, я веду себя нелепо. Я думаю… Я просто… Я влюбилась в тебя в то время, когда Уильям… – Я не знала, как закончить это предложение. Оживал? Рождался? Думала ли я об Уильяме как о ребенке? Это физическое воплощение моей любви к Габриэлю? Я глубоко вздохнула. – Я влюбилась в тебя, когда ты создавал Уильяма. Он был для меня особенным. – Я попыталась рассмеяться, и на этот раз смех прозвучал более естественно, хотя комок все еще стоял в горле.

– Ты меня любишь? – Его голос был полон теплого удивления.

Я моргнула:

– Боже, а ты не знаешь?

Он улыбнулся так счастливо и немного застенчиво, что мое сердце екнуло. Мне стало стыдно, ведь я поняла, что никогда не произносила этих слов вслух – даже в те ночи, когда мы занимались любовью и он держал меня в своих объятиях, а мое сердце переполняла любовь к нему.

– Я… надеялся. Но услышать эти слова приятно!

Я привлекла его к себе.

– О, Габриэль, я люблю тебя! Я так сильно тебя люблю!

Я была почти шокирована, осознав, что не произнесла этих слов раньше. Обнимая его, я поняла, что сдерживалась, но не потому, что не была уверена в своих чувствах, а потому, что никакие слова не могли передать то, что я испытывала. Я боготворю тебя? Я восхищаюсь тобой? Ты мне нужен? Я завишу от тебя? Как совместить все это и выразить тремя короткими словами? Разве любовь не должна быть умиротворяющей и успокаивающей? И все же моя любовь к Габриэлю была… исступленной.

Он целовал меня среди прекрасных скульптур, творений его сердца, и радость, чувство потерянности и неуверенность смешались в моей душе. Любовь не должна быть исступленной. Верно? Неужели я настолько ущербна, что не умею любить?

– Я думаю, нам нужно навестить Уильяма и сообщить ему эту важную новость, – поддразнил Габриэль.

Я всхлипнула и рассмеялась, заморгав, чтобы слезы не застили глаза.

– Во Франции?

– Почему нет?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Я имею в виду, может быть, когда-нибудь…

Я просто хотела, чтобы Уильям был здесь. Со мной. И я могла бы смотреть на него, когда захочу.

– В любом случае, я думаю, он в курсе. Я думаю, он был первым, кто узнал.

– Ах, Элли! – выдохнул Габриэль. – Я люблю тебя.

Мы постояли так некоторое время, пока я не почувствовала себя лучше в его теплых сильных объятиях.

– А пока я попрошу их прислать мне фотографию, когда он займет свое место, хорошо?

Я кивнула, но внутри меня снова проснулась боль. Я не хотела представлять Уильяма там. И хотя это было иррационально, я не могла не задаться вопросом, не одиноко ли ему.

– Хорошо.

– Хорошо, – прошептал Габриэль, наклоняясь вперед и целуя меня в веки, нос, губы, пока я не издала тихий смешок.

Я взяла себя в руки, и Габриэль вернулся к своей работе. Через некоторое время он поднял глаза и сказал:

– В городе каждый год проходит осенняя ярмарка. Ну, знаешь, беготня за яблоками, салатом и тому подобным. – Он на мгновение оторвался от своей работы. – Она будет в эти выходные. Я подумал: может быть, ты захочешь пойти? – Габриэль немного помолчал, а затем сказал: – Помнишь, мы говорили о том, что я должен больше общаться с людьми? Я подумал, что это отличный повод начать.

Я кивнула:

– Хорошая идея! Я с удовольствием пойду.

Габриэль слегка улыбнулся:

– Отлично! – Он снова замолчал и вдруг наморщил лоб. Я ждала, когда Габриэль заговорит. – Сегодня утром в газете вышла статья о Уайатте Геллере. Там упоминалось мое имя.

Я моргнула.

– Каким образом?

Он покачал головой:

– Упомянули, что меня допрашивали. Потому что в наших делах есть некоторое сходство.

Он произнес эти слова так, словно они ничего не значили, но я снова задалась вопросом, была бы полиция настроена так же враждебно, если бы Габриэль не был связан с «Платиновой жемчужиной». Со мной… Я помолчала, обдумывая это, и мой желудок сжался. Я покачала головой. Боже, какая-то часть его, должно быть, сожалеет о том дне, когда он переступил порог этого заведения! А что, если наши отношения создадут ему еще больше проблем? Не ухудшится ли его и без того шаткое положение в обществе из-за связи со мной? Нахмурившись, я вонзила ноготь в палец.

– Не надо, – попросил Габриэль.

Я резко подняла на него глаза:

– Чего не надо?

– О чем бы ты сейчас ни думала, прекрати это.

Я выдохнула, и на лицо упала прядь волос. Я не смогла сдержать легкой улыбки.

– Как ты догадался?

Он улыбнулся:

– Я знаю тебя, Элоиза!

В его голосе было столько любви, что у меня на секунду перехватило дыхание и тепло разлилось по всему телу. Да, он знал меня и все равно любил.

Я опустила руки и кивнула в знак согласия.

Габриэль взял инструмент и остановился.

– О, и еще: Хлоя пробудет здесь пару дней. Она хочет провести со мной какой-то тест, который, по ее словам, поможет ей с исследованием. Сначала она не посчитала это необходимым, но теперь по какой-то причине хочет все же сделать это. – Он пожал плечами.

– О, хорошо! Ей придется приехать сюда, чтобы передать его тебе?

– Она говорит, что необходимо ее личное присутствие. – С минуту он молчал. – Я думаю, ей здесь нравится.

Я подумала, не из-за людей ли, к которым она успела привязаться, точнее – из-за Габриэля, но отбросила ревнивую мысль. Мне нравилась Хлоя, и я ей доверяла.

– Хорошо. Давай покажем этим горожанам, какой ты удивительный и как… безграничны твои навыки в выборе яблок! – Я улыбнулась. – Если ты смог расположить к себе такую крутую штучку, как я, то сможешь очаровать кого угодно.

Габриэль рассмеялся, и у меня полегчало на душе. Но когда я вновь взглянула туда, где еще вчера стоял Уильям, чувство потери вернулось, как будто вместе с ним ушла и часть меня.