Будь храбрым даже в своих словах.

Даже в своих мыслях.

ГАБРИЭЛЬ

Я услышал рев грузовика Джорджа еще до того, как увидел его, и вышел из гаража, на ходу снимая перчатки. Сердце бешено колотилось в груди. О боже, пожалуйста, пусть она будет с ним! Когда машина подъехала ближе, я прищурился и заметил в переднем окне очертания двоих и вздохнул с облегчением.

Грузовик остановился, и из него выпрыгнул Джордж. Он слегка кивнул мне и улыбнулся, показывая жестом, что поможет Элли выбраться. Она вышла и нервно взглянула на меня, опираясь на свои костыли.

Быстро попрощавшись с нами, Джордж направился к водительской двери.

– Спасибо! – сказал я, надеясь, что он понимает, насколько искреннее я благодарен. Джордж кивнул и забрался внутрь. – Привет! – произнес я, поворачиваясь к Элли, которая со все той же неуверенностью в глазах стояла на дорожке и кусала губу, отчего мне захотелось поцеловать и утешить ее одновременно.

– Привет!

Я кивнул в сторону качелей на крыльце.

– Посидишь со мной?

Она оглянулась.

– Да.

Я помог ей подняться на две ступеньки, хотя она уже довольно хорошо держалась на костылях, и мы, испытывая странную неловкость, присели на качели. Крыльцо было затенено, а растущая рядом с домом шоколадная мята[9] наполняла воздух своим ароматом.

Я чувствовал себя как мальчишка, который не уверен, что девушка захочет пойти с ним на первое свидание. И в то же время я был мужчиной, который должен извиниться, но не знает, с чего начать. Я медленно выдохнул и решил, что лучше сразу перейти к делу.

– Элли, прости меня!

Она слегка повернулась и взглянула на меня – мы оказались почти лицом к лицу.

– Тебе не за что извиняться.

– После всего, что случилось, я не смог тебя защитить…

– Ты не виноват. – Она опустила глаза. – По правде говоря, это я подстрекала Доминика. Я подтолкнула его к тому, что он сделал.

Ее глаза были полны муки, полны вины, и это заставило мое сердце сжаться. Во мне вспыхнула яростная ревность – горячая и неприятная. Я почувствовал себя неуютно, словно снова ударил кого-то. Мой брат поцеловал Элли до того, как ее поцеловал я!

– Ты хотела его поцеловать?

– Нет.

Прикусив нижнюю губу, я мгновение наблюдал за ней, задаваясь вопросом, почему она позволила ему, – вдруг она и сама не знает причины.

– Я тут подумал… Может быть, нам следует возложить ответственность на Доминика и закрыть эту тему? Что скажешь?

Легкая улыбка, короткий кивок.

– Но я не хочу вставать между тобой и твоим братом. Это неправильно.

Я смотрел мимо нее – на деревья за ее плечом, на солнце, стоящее высоко в небе, и вспоминал, как все сжалось у меня внутри, когда я увидел Доминика, прижавшегося к Элли в коридоре, как его лицо склонилось над ее лицом…

На мгновение я прикрыл глаза, пытаясь прогнать врезавшуюся в память сцену.

– То, что я говорил тебе раньше, – правда. Нам с Домиником нужно какое-то время пожить порознь. У нас сложные отношения, Элли, и ты здесь ни при чем. В течение некоторого времени – возможно, нескольких лет, – я осознавал, что Доминик в некотором смысле считает себя моим опекуном. Я чувствовал себя… подавленным, хотя никогда не понимал, насколько сильно. Когда я купил этот дом, он учился здесь в колледже, и я спросил, не хочет ли он переехать ко мне на некоторое время. Это время растянулось на годы, и нам давно пора было что-то поменять.

Это была чистая правда: нам необходимо побыть на расстоянии друг от друга. То, что случилось с Элли, стало пресловутой соломинкой – очень большой, чрезвычайно увесистой, но все же соломинкой. Я выгнал Доминика из своего дома из-за того, как он обошелся с Элли, а следовало попросить его уйти задолго до этого. Так было бы лучше для нас обоих.

Настороженный взгляд Элли с минуту блуждал по моему лицу, прежде чем она снова кивнула.

– Джордж предложил мне работу в каменоломне. Я… Теперь я могу вернуться домой. Я передвигаюсь уже гораздо лучше, и моя машина в порядке… – Она слегка нахмурилась, отводя взгляд, как будто, несмотря на сказанное, что-то ее беспокоило.

– Оставайся здесь. – Мои слова прозвучали серьезно даже для меня, и она снова посмотрела мне в глаза. Я быстро кивнул: – Это в нескольких минутах езды от карьера, и я могу отвозить тебя туда и обратно. Как ты будешь ездить по полтора часа каждый день, пока твоя правая нога в гипсе?

Она посмотрела на свою ногу.

– Я думаю, что могла бы, но… Думаю, это не самое безопасное решение.

– Конечно нет.

Мы оба на минуту замолчали, и Элли принялась теребить ногти – я заметил, что она делала так по привычке, когда нервничала или чувствовала себя не в своей тарелке.

– Габриэль, Доминик рассказал мне, почему ты пришел в «Платиновую жемчужину». Дело в Хлое…

О боже! Я откинулся на спинку стула и вздохнул, еще больше разозлившись на своего братца из-за его неутолимого желания прогнать Элли. Из-за его неуемной потребности меня контролировать. Я легонько оттолкнулся от земли, раскачивая качели.

– Что он тебе сказал?

– Он сказал, что ты мечтал о ней… Что ты пришел в «Платиновую жемчужину», чтобы найти кого-то, кто помог бы тебе подготовиться к встрече с ней. Что это была моя роль. И теперь она здесь…

Из моего горла вырвался тихий звук, превратившийся во вздох.

– В этом есть доля правды. – Она слегка вздрогнула, а я на мгновение опустил взгляд на свои руки, собираясь с мыслями. – Когда Хлоя связалась со мной, я позволил себе задуматься о… возможностях. Но вся правда, Элли, заключается в другом. Хлоя помогла мне осознать, что я готов вернуть ту последнюю часть себя, которая удерживала меня от отношений. Хлоя стала катализатором, который привел меня в «Платиновую жемчужину». Я думал о ней… – Я помолчал, вспоминая Элли и то, как она выглядела в тот вечер, сидя напротив меня в своем ярком макияже и на слишком высоких каблуках. – Я думал о ней, а нашел тебя. Я не ожидал встретить тебя, Элоиза, но это случилось. И я влюбился в тебя.

Она подняла голову, быстро заморгала, и меня поразила едва сдерживаемая надежда в ее глазах. Но это выражение быстро сменилось неуверенностью, возможно, даже с долей паники.

– Нет, Габриэль.

– Что «нет»?

Она покачала головой:

– Ты не должен меня любить.

Я выдохнул.

– Слишком поздно. Я уже люблю. Прости, но я ничего не могу изменить.

Ее взгляд скользнул по моему лицу, как будто она пыталась найти какую-то неправду в моих глазах, какой-то подвох в выражении моего лица. Я опять уловил слабый проблеск надежды, прежде чем она снова подавила его. Элли…

Я подозревал, что она тоже испытывает ко мне чувства, хотя, возможно, не готова признаться в этом даже самой себе. Я впервые подумал об этом прошлой ночью, когда она смотрела на воробья на каминной полке. Я увидел в ее глазах знакомую мне самому тоску, заметил, как вспыхнуло ее лицо, когда я прикоснулся к ней, как она не отстранилась, а потянулась к моей руке. А затем, накануне вечером, за ужином, когда Элли наблюдала за всеми из-под опущенных ресниц, она казалась такой застенчивой, счастливой и совершенно беззащитной… Я взял ее за руку под столом и заметил, что по ее обнаженной коже пробежали мурашки.

Она посмотрела на меня и улыбнулась той же ослепительной улыбкой, которой одарила меня, когда держала в руках радугу, – той самой, что озаряла ее лицо и глаза и, казалось, заставляла их каким-то невероятным образом светиться. У меня снова перехватило дыхание, и тогда я понял, что влюблен. Это понимание и напугало, и придало мне сил, и сделало слабым от желания. Оно вызвало у меня потребность прикоснуться к ней, узнать ее всеми возможными способами, полюбить ее, захотеть, чтобы она тоже прикасалась ко мне и любила.

Любовь к ней начала исцелять ту часть моей души, которая все еще страдала. Поэтому я буду ждать – буду ждать Элли столько, сколько необходимо.

– Я… – Что бы она ни собиралась сказать после этого, все слова словно испарились.

Я улыбнулся ей:

– Все в порядке. Ты не обязана ничего говорить, пока не будешь готова. Но однажды я получил такой урок: никогда нельзя упускать возможность сказать людям, которых я люблю, что я к ним чувствую. И это своего рода девиз, под которым я живу сейчас.

Я снова улыбнулся, и она склонила голову. На ее красивых губах появилась легкая улыбка. Я взглянул на нее, чувствуя, что меня переполняет желание ее поцеловать. Но не сегодня – не на следующий день после того, как мой брат что-то у нее отнял.

Она посмотрела на дорогу, прежде чем снова повернуться ко мне.

– Прости, что уехала, ничего не сказав. Я просто… – Ее речь оборвалась, и она покачала головой. – Похоже, я отлично умею убегать.

Я склонил голову, пытаясь поймать ее взгляд, заставить ее улыбнуться.

– Я не против побегать за тобой, Элли! Просто позволь мне иногда тебя ловить.

⁂

На следующей неделе мы вернулись к прежнему распорядку: вместе встречали восход солнца, и Элли болтала со мной, пока я работал над Уильямом. С того момента, как я признался ей в своих чувствах, между нами возникло определенное напряжение, которого раньше не было, – в воздухе повис немой вопрос, на который никто из нас старался не обращать внимания. Я рассказал ей о своих чувствах и теперь ждал, что она сделает то же самое. Надеялся. Я видел, как днем она сидит в патио в одиночестве, сложив руки на коленях, и смотрит вдаль, на деревья. И я оставлял ее размышлять над тем, что ей нужно было обдумать, моля бога, чтобы хотя бы некоторые из ее мыслей были обо мне.

Ночью я лежал в своей постели и думал о ней, не в силах подавить фантазии, которые безудержно проносились в моем сознании. Гадал, какой окажется на ощупь ее кожа, каковы на вкус ее губы, каково это – соединиться с ней всем телом. Мысли о близости больше не пугали меня так сильно, потому что, когда я представлял, как прикасаюсь к кому-то, это была не неизвестная, безымянная, безликая возможность. Теперь я представлял ту, которую любил, – Элли.

Хлоя приходила ко мне домой почти каждый день, и мы непринужденно болтали – так повелось с самого начала. Несмотря на то что тема была очень личной, с Хлоей я чувствовал себя комфортно и непринужденно. Когда-нибудь из нее получится хороший психотерапевт! Она была теплой и понятливой, и я поймал себя на том, что надеюсь поддерживать с ней связь после завершения этого проекта.

Я не мог отрицать – мне было интересно, что могло бы случиться, если бы я не встретил Элли, но познакомился с Хлоей. В глубине души я знал, что был бы готов к продолжению наших отношений, и она захотела бы этого тоже. Хлоя была энергичной и красивой, и рядом с ней было легко. Она нравилась мне, и, возможно, при иных обстоятельствах я мог бы ее полюбить. Думаю, это была бы приятная любовь. Но она никогда не воспламенила бы мое сердце так, как Элли. Она никогда не тронула бы меня, не очаровала и не заставила испытывать тысячу разных эмоций одновременно. Я знал это так же хорошо, как ощущение камня под своими ладонями, как движение резца, чтобы создать круглую кромку вместо квадратной, как то, какое усилие надо приложить, чтобы отколоть кусочек, но не сломать. Потому что Элли – моя. Я хочу не обладать. Я хочу любить.

Возможно, то, что я увидел в ее глазах, напомнило о боли, которую мне тоже довелось испытать. Возможно, по этой же причине я любил все, что любил, – это отзывалось в моем сердце и моей душе. Может быть, это невозможно объяснить и вообще не требует объяснений.

Любовь к Элли словно вдохнула в меня жизнь. И поэтому было бы странно делиться интимными подробностями своей жизни с другой женщиной, в то время как та единственная, по которой я тосковал, находилась со мной в одном доме.

Однажды после ухода Хлои я нашел Элли сидящей в патио. Она повернулась ко мне и улыбнулась.

– Я тут подумала…

– Думать полезно, – улыбнулся я.

– Какой твой любимый десерт?

Я слегка нахмурился, сбитый с толку ее вопросом.

– Э-э… лимонный пирог с безе.

Она склонила голову:

– Ох…

– Это был неправильный ответ? – поддразнил я.

– Нет. – Она прикусила губу. – Хотя, наверное, приготовить его не так просто.

– Ты хочешь приготовить мне десерт?

– Я подумала, что могу. Если ты не против. И ужин тоже.

– Конечно не против! Если ты этого хочешь.

Она улыбнулась, и на этот раз ее улыбка была шире.

– Тогда, может быть, быстренько съездим в продуктовый магазин?

Я рассмеялся, и надежда наполнила мое сердце. Она собиралась приготовить мне ужин и испечь пирог! В этой обыденности было что-то приятное.

– С удовольствием.

Мы поехали в продуктовый магазин в Морли. Я катил тележку между рядами, а Элли зачитывала список нужных ингредиентов с телефона. Я старался сдерживать улыбку, но это давалось мне с трудом. Наблюдая за тем, как Элли ходит по супермаркету, пусть и на костылях, я был счастлив – возможно, даже слишком. Тем не менее мы чувствовали себя парой, и я позволил себе получить от этого удовольствие. Мне было комфортно, когда она находилась рядом, и я поймал себя на том, что не отстраняюсь, а тянусь за мягким прикосновением ее руки.

На кассе я обратил внимание на взгляды и разговоры людей, которые, как всегда, испытывали неловкость, встречая меня. Я понял это и догадался, что Элли тоже заметила, хотя она спокойно занималась своим делом – выгружала продукты из тележки на ленту. Элли выглядела смущенной – я предположил, что из-за меня, – и это внезапно испортило нам поездку. Что-то в выражении ее лица встревожило меня, хотя я и не мог точно сказать, что именно.

Мой взгляд переместился на витрину газетного киоска – я заметил разворот с небольшой статьей о деле Уайатта Геллера. Эта тема давно не покидала первые полосы газет. Такова реальность… Эта боль глубоко засела у меня в душе. Если не считать того, что я каждое утро просматривал новости в интернете, мне удавалось не зацикливаться на этом в мыслях. Я был совершенно беспомощен, и мне оставалось лишь надеяться и молиться, чтобы полиция что-нибудь предприняла. Навязчивые мысли тут никому не помогут, и меньше всех – мне.

На обратном пути Элли как-то притихла, но как только мы приехали домой, снова стала казаться нормальной. Я помог ей распаковать продукты, а потом вышел на улицу, чтобы закончить начатую накануне работу во дворе.

Я трудился не больше часа, когда услышал, что с грохотом распахнулась входная дверь. Поднял голову, стоя на коленях перед цветочной клумбой и открытым пакетом с мульчой. Я медленно поднялся и увидел Элли: белая футболка, забрызганная чем-то зеленым, лицо, перепачканное мукой, и волосы, которые пребывали в полном беспорядке и были вымазаны все тем же зеленым соусом.

– Элли, ты в порядке? – Я смотрел ей в лицо, догадываясь, что на кухне произошла катастрофа, но никак не мог понять, почему она выглядит такой невероятно опустошенной.

Элли, прихрамывая, спустилась по ступенькам, остановилась передо мной и издала долгий прерывистый вздох, приглаживая рукой покрытую соусом прядь волос. В ее глазах плескалась такая сильная боль, что я лишился дара речи. Мое сердце екнуло, и я уставился на нее.

Что происходит?

– Когда мне было двенадцать, один из друзей моего отца ночью зашел в мою комнату, пока я спала.

О нет. О боже… Я все смотрел на нее, не желая и не имея сил отвести взгляд от широко распахнутых, полных боли глаз.

У нее не получилось приготовить ужин, и вот теперь – такая реакция. Почему? Почему простая неудача вызвала такую глубокую боль? Неужели она снова пытается шокировать меня чем-то из своего прошлого, что, по ее мнению, делает ее недостойной любви? Я стоял как вкопанный, ожидая, что она скажет еще что-нибудь, что, по ее мнению, возымеет действие и заставит меня почувствовать то же отвращение, которое она, очевидно, испытывала сама к себе. Скажи мне, милая! Я с этим справлюсь.

Она сделала глубокий вдох, и по всему ее телу пробежала дрожь.

– Я с ним была. – Она вздернула подбородок, словно готовясь к ответной реакции.

Я ничего не сказал. Тебя изнасиловали, Элоиза. Почему ты не называешь это так? Казалось, ее снова охватила сильная дрожь: плечи приподнялись, а глаза на мгновение закрылись.

– Он приносил мне конфеты, а потом смеялся и говорил, что он мой с-сладкий п-папочка.

Сладкий…

«Извини, сладкий! На сегодня все мои приватные танцы расписаны».

«И что же привело такого славного парня, как ты, в это логово греха, сладкий?»

О господи… О боже! Мне казалось, что мои внутренности сжались, как в тисках. Он годился ей в отцы, а она была всего лишь маленькой девочкой…

Она сделала еще один глубокий вдох, и я приложил все усилия, чтобы не потянуться к ней. Но я знал, что мой жест остановит ее слова, а прямо сейчас ей нужно было выплеснуть их наружу.

– Мой отец застукал нас однажды, и я подумала… я подумала… Ну, ему было в-все равно. Ему всегда было все равно. Это продолжалось год, а потом он н-начал встречаться с какой-то женщиной на другом конце города и перестал приходить к моему отцу. Наверное, это было неправильно, но когда он перестал приходить, я пошла к нему д-домой и умоляла его не оставлять меня. Я умоляла его. – Она выплюнула это слово, как будто оно было ядом. – Я думала, что он любит меня, и поэтому умоляла его не покидать меня. Конечно, он все равно ушел, но не раньше, чем в последний раз повалялся со мной «на память». – Из ее горла вырвался звук – не то стон, не то всхлип: что-то, что говорило о глубоком опустошении; звук, который, как мне показалось, слишком долго сидел у нее внутри.

Мне казалось, что мое тело, моя душа излучают боль. Она бросила на меня потрясенный взгляд, как будто только что выбралась из какого-то странного тумана, а затем резко повернулась и захромала прочь – быстрее, чем когда-либо, как будто в тот момент боль в ноге была наименьшей из ее забот.

О господи… Теперь, когда она не могла меня услышать, я громко застонал от боли, вызванной ее признанием, от того, что она показала себя такой уязвимой передо мной. Ее использовали – с ней жестоко обращались, а она ненавидела себя за то, что приняла это за любовь. Господи, милая Элоиза! Я знал, что такое боль, знал, каково это – так отчаянно нуждаться в любви, быть готовым искать ее где угодно. Создать ее, если понадобится. Но разница между ней и мной заключалась в том, что меня никогда не оскорбляли и не бросали люди, которые должны были любить и оберегать. Мое сердце болело за нее. И я снова понял, какая у нее нежная душа. Она так сильно хотела любви, что пыталась найти ее даже в самых неприглядных местах, в первом внимании, полученном от мужчины…

Элли, моя Элли!

Меня охватило неистовое желание защитить ее. Потребность утешить была настолько непреодолимой, что стала глубокой и болезненной. И внезапно я понял, что мое желание любить ее сильнее, чем мой страх. Мне не нужна была практика. Это была любовь, заполнившая мое сердце до такой степени, что в нем не осталось места ни для чего другого.

Я заложил руки за шею и запрокинул голову, глядя в ясное осеннее небо и молясь, чтобы моей любви хватило на нас обоих.