Держись, держись.

И для тебя тоже светит солнце.

ГАБРИЭЛЬ

После того утра это стало ритуалом: Элли присоединялась ко мне в патио и, прихрамывая, садилась на тот же стул с чашкой кофе в руке, когда солнце приветствовало новый день. Я исподтишка наблюдал за ней, а ее взгляд сосредотачивался на маленькой полоске золотистого света на горизонте, которая становилась все больше и больше. Мне нравилось выражение ее лица: настороженный трепет, как будто она не была уверена, что может позволить себе влюбиться во что-то прекрасное, даже в восход солнца.

Иногда мне было больно наблюдать за ней – больно видеть, что она так одинока внутри, так уверена, что весь мир для нее – опасное место. Мне очень хотелось показать ей, что так не должно быть, но пока я мог лишь предложить встречать рассвет в безопасном месте. Я молился, чтобы однажды она поверила, что заслуживает этой красоты.

Меня немного пугало то, что я так наслаждался нашими утренними встречами, потому что знал: им суждено закончиться. С каждым днем она выздоравливает все больше и скоро уедет отсюда.

Целую неделю Элли полностью зависела от меня во всем, что касалось ее потребностей. Она была так слаба, что позволяла мне кормить ее и давать напиться. Так слаба, что не могла протестовать, когда я держал ее во время приступа рвоты. Она была такой мягкой, что я почувствовал: я сам выдумал себе жесткую жизнерадостную женщину, которая ни в ком и ни в чем не нуждалась. И, как ни странно, то, что я был ей нужен, стало для меня почти освобождением.

Двенадцать лет ко мне относились как к ребенку. Я никому не был нужен. Но Элли во мне нуждалась, и это казалось… правильным. Это было хорошо. Несмотря на суровую маску, в душе она была нежной и доброй. Хотя я подумал, что ей, вероятно, не понравится, если она узнает, насколько уязвима на самом деле, если вспомнит, что позволяла мне видеть себя в бреду, вызванном действием лекарств и лихорадкой.

А потом, в то утро, когда я менял ей повязки, она потянулась и провела пальцами по моим рукам. Я испытал смутное беспокойство, но чем дольше она прикасалась ко мне, тем сильнее в душе поднималось страстное желание – такое сильное, что у меня перехватило дыхание. Это был первый раз с тех пор, как я был маленьким мальчиком, когда я наслаждался прикосновениями другого человека. И хотя я все еще был немного напуган, но, несомненно, жаждал большего. Я хотел снова ощутить ее прикосновение. Хотел, чтобы она осталась. Хотел, чтобы она ушла, а потом вернулась. Ко мне. Хотя бы для того, чтобы вместе встречать рассветы…

Не лги себе, Габриэль! Ты в нее влюбляешься. Может быть, уже влюбился.

В самом деле? Что это такое – «влюбиться»? Своего рода мучительная радость? Или с Элоизой это сложнее, чем с другими, и я это знаю, но мне все равно?

Элоиза.

Боже, когда она назвала мне свое имя, мне показалось, что вот-вот упаду! Каковы были шансы?

И что за странное притяжение заставило меня почувствовать, что мы созданы друг для друга? Я что, дурак? И если ответ «да», то сделал ли я хоть что-нибудь, чтобы это исправить? Нет. Почему-то мне казалось, что ради Элли стоит побыть дураком. Даже эта внутренняя боль напоминала мне о том, что я живой. И не только. Я живу! Я рисковал, следуя зову сердца, был готов рискнуть и пострадать ради сломленной девушки, слишком напуганной, чтобы заявить права на что-либо вообще, особенно на себя.

Габриэль, она причинит тебе боль. Ты же это знаешь, верно?

Да. Полагаю, я это знаю. И все же я готов на все.

Через несколько дней после того, как ко мне заехал Джордж, я нашел на чердаке одну из любимых маминых вещиц – призму – и повесил ее вечером в комнате Элли, зная, что она не закрывает штор, чтобы ее будили первые рассветные лучи. На следующее утро, как только над горизонтом показался лучик солнца, я, вместо того чтобы сразу пойти в патио, подошел к ее комнате и тихонько постучал в дверь.

– Войдите.

Стоя посреди комнаты, опираясь на костыли, она с выражением радостного удивления рассматривала сверкающие тут и там радуги.

Ее взгляд встретился с моим.

– Как ты это сделал? – тихо, с придыханием спросила она.

Я улыбнулся, указывая на висящий на окне кристалл.

– Это призма. Моя мама обычно вешала ее у нас на кухне. – Я прислонился к дверному косяку, небрежно скрестив руки на груди, совершенно очарованный ее очевидным восторгом. – Когда у тебя был жар, ты все время говорила о радуге. Я подумал… подумал, что это может тебе понравиться.

Она склонила голову набок.

– Что их создает?

Я улыбнулся, слегка удивленный тем, что она никогда раньше не видела призмы. Чуть было не начал рассказывать ей о преломлении света, но решил, что в простом ответе будет больше волшебства.

– Просто солнечный свет.

Она посмотрела на меня так, словно понимала, что я упрощаю объяснение, но все равно улыбнулась.

– Солнечный свет, – повторила она с тоскливой ноткой в голосе. Мгновение она смотрела на меня, а затем снова огляделась и, прихрамывая, подошла к стене, прислонила костыли к кровати и обхватила обеими ладонями одну из радуг. Оглянулась на меня через плечо и улыбнулась, и улыбка эта была шире и ярче, чем радуга, которую она держала в руках.

Боже милостивый! Улыбка Элли. Я почувствовал, что у меня перехватило дыхание.

Она повернулась и снова взяла костыли. Ее улыбка погасла, но взгляд оставался нежным.

– Спасибо!

– Всегда пожалуйста.

Налив себе кофе, мы заняли привычные места в патио. Она удовлетворенно вздохнула и слегка вытянула загипсованную ногу, положив ее на другой стул. Я воспринял это как знак того, что перелом заживает хорошо и уже не причиняет ей такой сильной боли. Выражение ее лица казалось более умиротворенным, чем в предыдущие дни. С каждым днем ее лицо выглядело все лучше, ее красота стала более очевидной. На правой скуле остался лишь желтоватый синяк, а на челюсти – царапина там, где еще не зажил порез. И, боже, мне нравилось ее лицо без косметики! Нравилась его чистая красота, нежная грация, то, что я мог видеть ее настоящую, а не какую-то фальшивку, результат подчеркивания и улучшения черт лица, которое в этом не нуждалось. Элоиза обладала той красотой, которая особенно раскрывается утром, в мягком сиянии рассвета, когда в широко раскрытых глазах вместе с отражением ранимой души сияют мечты и надежды. От этого зрелища у меня внутри все замерло… Но я отогнал от себя эти мысли… Ни к чему хорошему они сейчас не приведут – ни меня, ни ее.

– Пора работать? – спросила Элли.

Я усмехнулся:

– Ты имеешь в виду, тебе пора посмотреть, как я работаю?

Беззаботное выражение исчезло с ее лица.

– Если бы я могла, я была бы здесь более полезной.

– Я знаю, Элли. Просто поддразниваю тебя. Мне ничего от тебя не нужно, просто выздоравливай.

Она выглядела неуверенной, и я пожалел, что заставил ее так себя чувствовать. На самом деле, мне нравилось, что она составляла мне компанию, пока я работал. Работа скульптора предполагает одиночество, и хотя, когда я выполнял работу, не требующую особого внимания, мне было легко погрузиться в свое занятие с головой, мне нравилось, что Элли рядом и я могу с ней поговорить. До сих пор мы в основном обсуждали, что я делаю и какие инструменты для этого использую, но я надеялся, что мы сблизимся и Элли в конце концов сможет мне открыться.

Я принес в гараж шезлонг, и она сидела в нем, укутав ноги пледом, пока я работал. Элли все еще была слаба, и я был уверен, что у нее по-прежнему болели ребра. Но она не жаловалась. Я старался сделать так, чтобы ей было как можно удобнее. Несмотря на это, она обычно выдерживала всего пару часов, а потом снова возвращалась в постель и спала весь день, просыпаясь к ужину и иногда – к просмотру телепередач, а затем снова ложилась. То, что она спала так много, означало одно: ее организм выздоравливает.

Помогая ей устроиться в шезлонге, я думал о том, что Элли говорила, пока у нее была высокая температура и она принимала сильные дозы обезболивающего. Она часто звала свою маму, а также вспоминала о миссис Холлифилд, красном фруктовом мороженом и радугах. Мне было интересно, что все это значит. Элоиза. В ней было столько загадок, столько боли! Я слышал это в ее голосе, полном страха, когда она плакала по ночам, зовя людей, которых, как я думал, давно уже нет в живых. Людей, которых она когда-то очень любила, если судить по слезам, катившимся по ее щекам, когда она видела их во сне.

Я улыбнулся Элли и начал вырезать ангела.

– Я думаю, это мальчик, – сказал я, проводя руками по камню, который за последние несколько дней приобрел определенную форму.

Она склонила голову набок, очевидно, сразу поняв, о ком я говорю.

– Да, я тоже так думаю. Как нам его назвать?

Я усмехнулся:

– Обычно я не даю названий своим скульптурам.

– Не даешь? Почему?

Я пожал плечами. Дрожь беспокойства пробежала по моему телу. То, что я ей сказал, было не совсем правдой. Однажды я дал название своей работе… и с тех пор не давал. Но то было другое дело.

– Просто я никогда не думал об этом. Как бы ты его назвала?

Она прикусила пухлую нижнюю губу, и по моей спине пробежали мурашки. Мышцы напряглись. Я откашлялся, пытаясь держаться подальше от искушения.

– Уильям.

Я улыбнулся:

– Уильям? Почему Уильям?

Она пожала одним плечом, выглядя слегка смущенной:

– Не знаю. Просто мне всегда нравилось это имя.

– Значит, Уильям. Что думаешь о своем имени, Уилл? – Я наклонил голову, делая вид, что прислушиваюсь. – Ему нравится.

Она тихонько рассмеялась, и ее смех отозвался в сердце солнечным светом.

Мы немного поболтали, пока я придавал очертания пухлому тельцу Уильяма, выглаживая его маленький животик.

Я посмотрел на Элли: она выглядела умиротворенной. Одна ее рука была закинута за голову, из-под пледа выглядывал гипс; лицо было повернуто в профиль – она смотрела в открытую дверь гаража, и желтый синяк на скуле был подсвечен солнцем. Элли была похожа на павшую богиню, и если бы я умел рисовать, то захотел бы запечатлеть ее, передать игру света и тени.

– А ты когда-нибудь думала о карьере модели? – спросил я. – Внешность у тебя подходящая.

Она повернулась ко мне и вздохнула:

– Однажды я откликнулась на объявление о поиске моделей, еще до занятий стриптизом. – Она на мгновение замолчала, устремив взгляд вдаль. – Пришла в студию, и парень, работавший там, сказал, что мне нужно портфолио. Всего несколько снимков стоили тысячу долларов, а если у меня нет наличных, сказал он, я могла бы заплатить за фотографии, которые он сделает, другим способом.

Она оглянулась на меня, и смысл слов «другим способом» стал ясен. Я стиснул зубы. Отвратительный мудак!

– Тебе бы хотелось думать, что я ушла? – Ее взгляд был прямым и вызывающим. Ох, Элли…

Я продолжал работать. Мои руки двигались так, как делали это уже тысячу раз, находя изъяны и сглаживая их. Внутренняя боль пронизывала меня до костей.

– Но фотографий я так и не получила. А когда потребовала их, он посоветовал мне подать на него в суд. – Она рассмеялась, и в ее смехе смешались презрение и беспомощность, которые я понимал, хотя и не хотел понимать. – Как будто от этого был бы толк, – пробормотала она, осторожно обхватывая руками сломанные ребра.

Элли открыла рот, чтобы что-то сказать, как будто собиралась объяснить, почему отступилась… Но тут же закрыла его, слегка нахмурив брови, как будто не была уверена, нужно ли такое озвучивать. Она снова отвела взгляд.

– Мне жаль, что с тобой такое случилось, – наконец сказал я. – В аду есть особое место для людей, которые сознательно используют в своих интересах других, более беспомощных, чем они.

Она вздохнула.

– Да, что ж… Думаю, тогда ад должен быть просто огромным.

– Хороших людей гораздо больше, чем плохих.

– Ты так думаешь? Так думаешь о людях?

– Да. Я так думаю.

Она уставилась на меня, и на ее лице отразились разные эмоции: недоверие, гнев, замешательство и едва заметный проблеск… надежды. Я увидел это за мгновение до того, как она снова закрыла глаза. Последним выражением, которое Элли решила сохранить, было безразличие. Она пожала плечами:

– Полагаю, мы все имеем право на собственное мнение.

Мою грудь сдавило от боли и разочарования, но она говорила, и это максимум того, что я получил от нее с тех пор, как мы познакомились, поэтому я решил попытать счастья. Впусти меня, Элли! Выплесни всю ту боль, что живет внутри тебя. Клянусь, я не причиню тебе вреда! Только я не мог сказать ей этого, потому что она все равно бы мне не поверила. Лучшее, что я мог сделать для Элли, – это показывать. Я каждый день дарил бы ей радугу, если бы только мог видеть улыбку, которой она наградила меня этим утром, – видеть, как удивление светится в ее глазах дольше минуты.

Иногда, как сейчас, мне казалось, что мы идем по канату навстречу друг другу. Один неверный шаг, и мы оба полетим – вниз, вниз, вниз.

Я взглянул на ее ногу, не совсем понимая, безопасно ли то, о чем я хотел спросить, но решил рискнуть – решил рискнуть упасть.

– Ты говорила врачу, что у тебя уже были переломы. Это случилось, когда ты была ребенком?

Она слегка прищурилась, а затем вздохнула, откидываясь назад.

– Отец меня поколачивал. – Еще один вызывающий взгляд. – Когда вспоминал, что я еще жива. Пару раз, после того как он напивался, он забывал рассчитать силу. – Она пожала плечами, как будто только что сказала мне, что позже пойдет дождь.

Проклятие…

Меня захлестнула волна гнева. Эта женщина пережила ад на земле. Я тоже его пережил, но в другом смысле. Меня вдруг поразило, насколько мы были похожи… и насколько сильно отличались друг от друга.

Я выреза́л ангела, проявляя крошечный вздернутый носик и пухлые щечки. Элли молчала, наблюдая за моей работой, и выражение ее лица менялось: очевидно, она оживляла что-то в памяти. В ее глазах застыло мрачное отчаяние.

– Ты не можешь меня излечить. Ты же знаешь?

Она уже говорила мне нечто подобное в «Платиновой жемчужине», и я засомневался в собственных мотивах. Но, глядя на нее сейчас, понял, что это никогда не входило в мои планы. Я хотел, чтобы она исцелилась, и надеялся, что смогу ей помочь. Но ни один человек не может излечить другого – мы можем излечиться только сами.

– Да, ты права. Я не могу тебя излечить.

Я могу только любить тебя. И действительно хочу попытаться.

Она упрямо вздернула подбородок, но тут же ее словно накрыло тяжелой невидимой сетью – чем-то вроде покорности судьбе. Она начала вставать:

– Я устала.

Я отложил инструменты и снял перчатки, чтобы подойти и помочь ей подняться. Взял ее костыли, чтобы она могла стоять самостоятельно.

– Элли, прости, если мои вопросы были назойливыми. Я не хотел…

Она отмахнулась от меня, как будто то, о чем мы говорили, не имело для нее большого значения.

– Ничего страшного. Я просто… – Она потерла висок. – У меня болит голова.

Я отступил и тихо сказал:

– Хорошо. Я загляну к тебе позже.

Она кивнула и, прихрамывая, пошла прочь. Я издал стон, вернулся к Уильяму и положил руки на стол. Черт возьми!

Тебе бы хотелось думать, что я ушла?

Отец любил меня поколачивать.

О боже…

Я почувствовал себя опустошенным. Снова надел перчатки, взял инструменты и принялся за работу. Когда зазвонил мобильный, я раздраженно выдохнул, стянул перчатки и полез в карман.

– Алло?

– Габриэль? Это Хлоя.

Ее голос был таким бодрым, что я улыбнулся.

– Привет, Хлоя! Как дела?

– У меня все отлично. Спасибо! Я просто хотела сообщить тебе, что приеду в город в понедельник. Остановлюсь в гостинице «Кленовое дерево». Все уже забронировано.

Боже, время неподходящее! И все же я согласился. Она с таким волнением и искренней благодарностью откликнулась на мое электронное письмо, в котором я сообщил, что согласен побеседовать, и предложил примерные даты для ее возможного приезда! И написал, что буду доступен в любое удобное для нее время. Я никак не мог предвидеть ситуацию с Элли, как и отказаться от Хлои.

– О, отлично! Я слышал о «Кленовом дереве» много хорошего. Завтрак включен, верно?

– Да. Выглядит очаровательно! Я знаю, что это рабочая поездка, но, должна признаться, с нетерпением жду возможности провести время в Морли – он действительно кажется мне красивым городком.

Я провел пальцами по волосам, подошел к открытой двери гаража и остановился, глядя на деревья и дорогу.

– Это определенно так. Весь наш округ прекрасен. С нетерпением жду нашей встречи!

– Я тоже, Габриэль. Еще раз спасибо, что нашел для меня время! Я тебе очень признательна.

– Не за что. Мне стоит что-нибудь подготовить?

– Нет. Все, что мне нужно, – это ты. – Она тихо рассмеялась. – Ты знаешь, что я имею в виду.

Я улыбнулся.

– Пожалуй, я все организую. Может, составим расписание?

– Собственно, поэтому я и звоню. Я могу встретиться с тобой в любое время, и будет здорово, если ты сообщишь мне, когда тебе будет удобно, по электронной почте.

– Хорошо, так и сделаем! Надеюсь, ты не против встретиться у меня дома? Я забочусь о подруге, которой трудно передвигаться, и она живет здесь.

– О, конечно! Это прекрасно. Честно говоря, я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно. И я бы с удовольствием посмотрела на твой дом.

– Спасибо, Хлоя! Я напишу тебе по электронной почте, в какое время мне удобнее всего. Начнем с понедельника.

– Отлично! Тогда и увидимся. Еще раз спасибо, Габриэль!

Мы попрощались, и я, закончив звонок, еще несколько минут смотрел на деревья, думая о Хлое и о том, как сильно изменилась моя жизнь с тех пор, как я согласился дать ей интервью.

Хлоя.

Элли.

В некотором смысле они обе спровоцировали во мне перемены. Благодаря Хлое я позволил себе мечтать о новых возможностях, любви и семье, подобной той, что была у меня в детстве. Я и понятия не имел, является ли Хлоя той женщиной, в которую я мог бы влюбиться. Интересно, мог ли я ей понравиться? Так или иначе, я хотел бы предстать перед ней настоящим мужчиной, а не каким-то испуганным кроликом, который вздрагивает всякий раз, когда кто-то вторгается в его личное пространство. Но вот я попал в «Платиновую жемчужину», и в итоге я оказался в комнате с… Элли.

Я вздохнул. Все как в известной поговорке: «Хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах». Возможно, нам всем предстоит это понять.