В темной палатке, то есть келье Андрониева монастыря на короткой цепи сидит новый узник.

Камера тюрьмы – трудно и выдумать хуже.

Вся ушла в землю… Зеленым мохом поросли углы.

Три дня назад было лучше… Цепь была большая, теперь малую наложили. Трудно… А главное – темно… Окон нет… Ночь сейчас или день?

Вот пробежала мышь по самому лицу. Не боится.

Аввакум приподнялся на молитву.

– Господи, прости… Не знаю, куда и молиться-то. Где восток, где запад, – прошептал узник.

И в эту минуту, точно в ответ, дверь отворилась, и небо сверкнуло красным закатом.

Кто это? Глаза не видят сразу… Батюшки… Болезная моя, Федосьюшко, чадушко! Ты это или во сне?

На пороге тюрьмы стояла Морозова.

– Тише, я потихоньку. Тайком.

Боярыня села на лавку тюрьмы и, схватив, горячо целовала скованную руку мученика.

– Как ты живешь? Замучили, голодом заморили.

Аввакум, радостно взволнованный, замахал руками:

– Где им. Бог не даст. Верно, должно, уморить хотели. Три дни не давали ничего. Бог послал вчера по вечерни.

И он рассказал о странном госте, который посетил его вчера:

– Проголодался я, и в глазах потемнело. И вот, стал передо мной, не вем – ангел, не вем – человек. По сие время не знаю… За чепь к лавке привел и щец дал, – превкусны, хороши. Если человек – спаси его Христос.

Боярыня едва ли даже слышала его рассказ. Она плакала, целуя железо оков.

– Не принесть ли тебе чего?.. Не попросить ли чего?..

– Ничего мне не надо… Только бы от престолу Божию не отогнали. Патрахиль мне дорога.

– Я похлопочу.

Дверь за боярыней затворилась. В келье снова стало темно, но на душе Аввакума не было тьмы.

В ней был один свет.

«Только вот протопопица как, горемышная? – думал он. – Чай, голодна с детишками, болезная. Ну, да Господь пропитает».