20 августа 1653 года.

Мы снова в палатах боярыни Федосьи Прокопьевны.

Она не та, какой мы ее видели. Суровая, печальная, бледная… Печать будущего мученичества уже легла на прекрасное, точно освещенное откуда-то изнутри, лицо.

– Не ведаю, но чую горькое, – говорит она приближенной старухе Агафье, – недоброе что-то ждет верных. На душе тяжесть легла. Что Аввакумушка? Не схватили его, батюшку? Видела я его севодни во сне… Как живого… В венце терновом… Кровь по лицу струйкой вниз… Замучают его, света нашего. А потом ангела видела белого… И крылья у него из свету и радуги.

Боярыня, видимо, рассказывала для самой себя: так тихо и мечтательно текла ее речь – из света и радуги.

– И стоял тот ангел у древа прекрасного, и стерег на том древе яблоки райские, и слова говорил неизреченной сладости, и место кругом было зело гораздо красно, и птичьи гласы в древе том, и таперева не могу про них сказать, каковы умильны и хороши… И приступиша к ангелу тому беси многие, и били его, и поносили, и раны на теле его жестокими крючьями и батогами делали, а он все стоял несокрушимо возле древа и стерег его райские плоды. И как беси его били, так скоро и раны заживали, и еще светлее красота его распускалася… И послышался глас его: «Се рай и се райское древо жизни щедроты Господни, в нее же путь даст вера несокрушимая; внидет бо в царство сие протопоп Аввакум; слушай его и живи так, как он тебе показывает персты слагать, и креститься, и кланяться, Богу молясь, и во всем не противься ему; так и ты будешь здесь». Слушай и живи, как велит. Точно он уже упокойник, батюшка. Что-то с ним будет? Замучают его, окаянные.

Боярыня имела основание бояться. Холодно было верным.

Началось гонение. Уже многие выбыли из строя.

«Отдали за пристава Даниила, а потом при царе остриг ему Никон голову и сослал в Астрахань.

Другого Данилу, протопопа Темниковского, посадили в монастырь у Спаса на Новом.

Для чего… Неронова – и того уж тронули.

Намедни старец Прокоп рассказал.

Увезли его на царь-борисов двор и били нещадно, а потом, скуфью с него сняв, в рваном кафтане привезли в Симонов и на цепь посадили, как пса бешеного, злодеи…

Две недели тому услали его на Вологду, в Спасов Каменный монастырь… Чего же ждать доброго для Аввакума?

А он против патриарха давно пошел в последнее время.

Он отряс прах от ног своих, ушел из собора и служил всенощные, проповедывал в сушиле, на нероновском дворе.

Теперь-де и конюшня лучше иной церкви, где не Богу служат».

Понятна поэтому была тревога боярыни.

«Не оставят и этого без венца, того и жди…» И она угадала.

Прозвонили ко всенощной

«Господи, – подумала боярыня, – и звоны переменили, ишь звонят, точно сполох».

Она не пошла к службе: нездоровилось очень. Да и куда идти?..

Взяла Пролог и начала читать.

Незаметно прошло час-полтора, когда необычная для скромного дома тревога остановила боярыню. Что это там всполошились?

В палату вбежала Агафья.

– Матушка, инокиня Анна пришла с горем…

Боярыне нетрудно было догадаться, какое горе.

– Взяли батюшку? – бросила она навстречу монахине.

– Взяли… Взяли кормильца. От всенощной. Читал он нам на сушиле беседы Златоустого… Толковал. Человек с двести было.

И налетел Борис Нелединский со стрельцами… Человек со сто забрали… И батюшку… Били света… В патрахили и ризах за волосы на телегу кинули. И увезли. На патриархов двор, говорят.

Боярыня покачнулась.

«Вот, началось. Господи, помоги!»