Был Чистый понедельник 1653 года. День был настоящий, весенний. Яркий, солнечный.

Часы в церкви Пресвятой Богородицы Казанского образа окончились, и в храме остались одни «служащие». Да и они расходились.

На паперти к выходу шли вместе протопопы Иван и Аввакум. Иван Неронов – настоятель этого храма.

– Чует, Иванушка, мое сердце недоброе, – говорил Аввакум, – ночь не спал. Щемит сердце, и конец. Не выдумал бы что Никон. Слыхать, он что-то задумал по греческому наговору, да явить боится. Ну, что другое, а не труслив он. На злые-то дела прыток. Осудил. Господи, прости.

– Отец Иван? – окликнул протопопа пономарь.

– Что?

– Дьяк от патриарха с памятью.

К протопопам подошел дьяк и протянул свиток с патриаршей восковой печатью.

– Ну, вот, – не сдержался Аввакум, – и пришло… Чую, зима хощет быти.

Сердце озябло и ноги задрожали.

Неронов дрожащими руками развернул свиток и пробежал его глазами. Потом бледный, сразу точно постаревший, протянул его Аввакуму.

– Читай…

Это была знаменитая «память о поклонах» на Ефремовой молитве и о троеперстном сложении.

«О еже по преданию святых апостол и святых отец не подобает в церкви метания творити на колену, но в пояс бы творити поклоны. Еще и тремя бы персты есте крестились».

– Антихрист… Антихрист пришел, – шептал побелевшими губами Неронов, который скорее, чем Аввакум, поддавался впечатлению и даже заболевал при сильных потрясениях.

– Какой антихрист? Так, шиш антихристов, бабник… Да только кто он ни есть, в грамоте этой огонь и кровь чую.

В противоположность Неронову Аввакум стал, как всегда, точно выше перед грядущей грозой…

Подождем…

* * *

Почему, по каким причинам родилась вражда между Никоном и людьми, державшимися Аввакума и Неронова?

Может быть, около протопопов собралась «темная оппозиция», которая боялась всего нового и в своем темном обрядоверии склонна была объявить дьяволовым делом всякую реформу, все, что не будет сделано для обновления Церкви?

Нет. Неронов и Аввакум далеко не были противниками того, что можно назвать церковным преобразованием, если только это слово годится здесь.

Наоборот, они были центром кружка, собравшегося около царского духовника Стефана Вонифатьева; а кружок этот образовался для работы на устроение Церкви.

Этот кружок не боялся преобразований. Он внимательно всматривался в жизнь Церкви, отмечал нестроения в ней и заботился о том, чтобы они были устранены.

Из этого кружка вышла проповедь. Он боролся против беспорядков в богослужении. Деятели кружка не считали преступным и книжное исправление.

Поэтому, если они увидели страшное и злое в мероприятиях Никона, то не из боязни нового как нового.

Их смутили те внутренние мотивы, какие руководили «преобразователем», и те способы, какими он проводил в жизнь свои планы.

Дело церковного исправления – общецерковное дело.

Правда церковного строения хранится во всем народе, во всей Церкви, и потому ни одного серьезного шага никакой епископ не может совершить единолично, своей прихотью.

И вот теперь один епископ, хотя бы в патриаршем клобуке, решился собственной властью отменить двуперстие, установленное Собором, идущее, по верованию народа, от Самого Христа.

Но ведь двуперстие было символом веры! Ведь для неграмотного большинства здесь было сокращение всего «богословия», видимое «изображение» самой сути веры.

А потом… Ведь его с клятвою утвердил Собор? Он был неправ? Но разве может об этом судить один человек, хотя бы и патриарх? Взять на себя суд в таком деле не смел никто, кроме великого Собора. Да и он едва ли мог сломать «великий символ». А здесь один, очевидно, человек, который шел с новой реформой, был «в прелести». Его вел дьявол. Он разрушал Церковь. Он ставил на место всецерковной воли свою волю, то есть вводил «папство», – принцип непогрешимого епископства, который прежде сгубил окончательно Церковь Никона.

«Антихрист… За греческий клобук Церковь предал». Эти речи ходили в народе, и они были правдой.

Понравился клобук – и ради этого изменены до корня отношения к грекам, которых раньше Никон не любил, открыто называл продажными душами, исказившими веру.

Понравился сан патриарха-папы, непогрешимого владыки Церкви – и ради этого ломается нарочно весь строй привычных верований, чтобы все знали, что «Церковь – это он, патриарх», что его воля свята и безгрешна, что он может делать все в Церкви, потому что он – «господин Ее».

Удивительно ли, что такого реформатора испугались больше всего сторонники исправлений в Церкви?

Никон из доброго дела делал антихристово. Он навсегда губил и дело исправлений, потому что подрывал уважение к ним, заставлял подозрительно смотреть на них.

И Аввакум, и Неронов стали бояться новшеств как погибели Церкви. Весь последний год они ждали, как громового удара, чего-нибудь резко самовластного и злого.

И вот явилась «память 1653 года», заставлявшая народ и священников отказаться от предания отцов, от Собора Стоглавого ради прихоти честолюбца.

Явно «зима хощет быти».

* * *

У протопопа Ивана – большое собрание. Собрались все его единомышленники. Волнуются. Толкуют о новой «памяти».

– Зима. Зима хощет быти, – повторяет Аввакум. – Сердце озябло.

Очень волнуется Павел, епископ Коломенский. Он шурин Никона, и у него еще осталась горькая память о насилии Никона над его сестрой.

– Насильник, так во всем насильник, – кричит он. – Жену силой постриг, чтобы клобука архиерейского добиться. Как она его молила! Ребенка ждала. Бога просила. Нет, не пожалел. Теперь, вишь, ради клобука греческого веру ломать хочет. Отступник!

– Известно, чего ждать, – откликнулся диакон Феодор. – Все идет по-новому. Раньше латинские иконы жег, теперь стали как у них писать. Хоть бы Спаса – лицо одутловато, уста червонны, власы кудрявы, как немец из Немецкой слободы. Срам!

Неронов – совсем больной – молчал. Молчал и духовник царский; он, кажется, склонен был уже в это время «ладить с Никоном».

Кроме Павла, говорил почти один Аввакум.

– Восстать за Господа надо, – кричал он. – Или не видно, к чему клонит? Всю веру порушит, антихрист. Маленько оплошись, тотчас донага ограбит и ризу святого крещения совлечет. Коли веры нашей да правила дедовского не пощадил, на том не встанет. Дальше пойдет и, как папа латинский, на престоле сядет антихристом и Христа Исуса из Церкви выгонит: двоим-то им не ужиться. Никону покажется власти мало…

Слушатели молчали. Слов не находилось. Даже Даниил Костромской – и тот молчал.

Наконец угрюмо разошлись все. Остались хозяин и Аввакум.

Сидят и молчат, точно боясь заговорить. Наконец очнулся Неронов.

– Уйду я, Аввакумушка, в Чудов… Ты за меня послужи. Душа скорбит. Даже глазами ничего не вижу от души смятения… Помолюсь там.

– Иди, отец, иди. Да не кручинись. Бог не выдаст, так не съест этот шиш, что антихриста корчит…

* * *

Полночь. В келии Чудова монастыря перед иконой Спаса стоит на молитве Неронов.

Строго и вместе с тем благостно смотрит Господь с темной иконы.

Целую неделю молится Неронов в строгом посте.

Да какой тут пост! И без поста ничего душа не принимает. Не находит покоя, скорбит и мается.

Теперь, после трехчасовой молитвы, им овладело странное чувство одновременно и тревоги, и покоя.

Точно стоит он будто над пропастью, но чувствует, что чья-то сильная рука держит его.

Господи, покажи сильную руку твою! И показалось ему, что говорит Спас:

– Иоанне, – слышит Неронов. – Дерзай и не убойся до смерти, подобает ти укрепити царя о имени Моем, да не постраждет днесь Русия, якоже и юниты…

С изумлением слушал протопоп эти слова…

Во сне видит он? Нет, не спит. Стоит перед иконой.

Истомленный постом, потрясенный «гласом Господним», протопоп упал в забытьи на глиняный пол келии.

Когда он встал, в нем уже не было и следа прежней растерянности и уныния. Он обрел новую силу.