Яркие лучи июньского солнышка золотыми снопами прорывались сквозь окна горницы одного из внутренних покоев боярина Глеба Ивановича Морозова.

Золото солнца красивыми пятнами ложится на темной окраске стен… Боярина нет. Дома только боярыня Федосья Прокопьевна.

Боярыня – еще молодая женщина. Лицо – с нестеровской картины.

Глаза – смотрящие вдаль, в «отверстое небо», в его сокровенные тайны, мечтательно восторженные, минутами суровые и гневные, как у ее собеседника, речи которого она слушает теперь с напряженным вниманием. Больше – с благоговением.

– Что мне о себе рассказывать, – говорил неохотно Аввакум, – у меня все одно и то же… Ведомо вам, как меня гнали в Лопатицах. Один начальник злобился. До смерти задавил у церкви. Потом другой в злобу вошел… Сердитовал, что служба долга, пою не борзо, по уставу. Стрелял из пищали два раза, антихристов сын, а потом из двора выбил, всего ограбя. Не поглядел, что жене только что Бог дал… Выгнал – хлеба на дорогу и то взять не попустил. Добро, чужие люди дали… Прокошку сына крестил я тогда на дороге, в реке, как Филиппа-евнуха.

– Это я знаю, отец. Тогда ты был у нас в Москве, – перебила Морозова.

– Да, я помню… Ну, вернулся я с грамотой царской опять в Лопатицы… Пошло по-прежнему. Досталось мне от Шереметева солоно, – за то, что из села плясовых медведей, домрачеев и скоморохов выгнал с их поганством – их хари да бубны сломал. За сие меня Василий Петрович велел в Волгу кинуть. Ну, да он еще за то на меня осерчал, что сына его не благословил, брадобритца. Ну, Бог спас – сошло, столкали только с судна.

– Но помале все ж изгнали, вороги…

– Перевелся я в Юрьевец… А от веры не отступался… Народ жил там не по Христу. Баловства и блуда было много… Я их учил. Кто упрям был, того и на чепь сажал – да дух спасется плоти изнеможеньем. И поднял их на меня дьявол. Научил мужиков и баб – пришли к патриархову приказу, где я духовные дела делал, и вытаща меня из приказу собранием; человек с тысячу и с полторы их было, среди улицы били батожьем и топтали, и бабы били рычагами. Грех ради моих убили замертво и бросили под избной угол. Воевода с пушкарями прибежал и, ухватя меня, на лошади умчал в мое домишко и пушкарей около двора поставил. Людие же ко двору подступают, и по граду молва велика. Наипаче же попы и бабы, которых унимал от блудни, вопят: «Убить вора, блядина сына, да и тело собакам в ров кинем». Я же, отдохня, по трех днях нощию, покиня жену и дети, по Волге, сам-третей ушел в Москву. Вот, сюда пришел. Сперва царь сердитовал: зачем, мол, город покинул. Ну, обошлось. К Спасу зовут в попы, да я и так доволен. У Казанской служу. И Бога бы хвалить, а чует сердце: зима хощет быти, идет антихрист.

Аввакум сразу стал выше ростом. И глаза, устало-тусклые, засветились огнем.

– Что ты, батюшка, какой антихрист?

– На патриаршество идет антихрист. Каюсь – и сам я под челобитной подписался… Стефан уговорил, а чую: враг идет… Холодно быть хощет… Небо заволокло…

Аввакум остановился, точно раздавленный испугом.

– Знаю я его, Никона. Он недалеко от моей родины родился, между Мурашкина и Лыскова в деревне, отец у него – черемисин, а мать – русалка: Мина да Манька. Он, Никита, там говорят, и от дьявола, который миром владеет, не убег: от блуда. И в Желтоводье его видел – вместе были, силен подвигом был, постник. Но прелестью одержим: гордость дьявола сердцем его владеет. Да и мыслью не чист. А главное, Паиське-льстецу поддался – в греки ушел. Чую, сгубит веру. Известно, греки благочестие давно сгубили. И Бог их – пенязь. За пенязи они посвящают свинопасов и мясников, которых не посвятили в Белой России свои епископы. За пенязи разрешают всякие браки и позволяют одному мужу пять-шесть жен сменить. За пенязи отпускают людям грехи их без исповеди и покаяния. За пенязи святое миро продают. Из-за денег скитаются и предлоги измышляют для нищенства и мздоимства. Арсенька-грек, вот пример. И Мохамеду молился, и папежником был, и с люторами возжался. Но паче всего, говорю, Никон гордостью обуян. Горе нам, бедным… Горе… На святительском месте подобает быть человеку, как ребенок, чистому, чтобы совесть-то чище ключевой воды была. Чтобы в душе-то Христос живой жил. Где темнота, грех да блуд, какое тут Церкви упасение? «Кое общение Христу с Велиаром»?

Аввакум точно поблек. Он мысленно видел предстоящую гибель Церкви, – погубленной сильным и властным честолюбцем ради красоты греческого клобука.

– Ну, а ты как? Как живешь, голубка? – обратился Аввакум к боярыне.

– Плохо, отец… Тяжко… Крест мой тяжел паче меры. Не могу больше. Тоска. – Она уже рыдала. – Помолись ты: хоть ребеночка бы мне. Хоть с ним отвела бы душу.

Аввакум растерялся.

– Ну крепись, крепись. Не плачь. Ничего. Бог милостив. Знаю, что тяжел твой крест. Еще тяжелее понесешь. И ребенок не на радость будет… Тяжко, тяжко… Вижу гибель, грядущую на нас, от злобы вражьей. Изгоняют Христа-батюшку. Но ты терпи. Терпи, голубка. Я помолюсь ужо. И ребенка пошлет Господь.

Аввакум замолк.

Человек, который за час перед этим был пророком, теперь казался добродушным стариком, который как отец растерянно хлопотал около рыдавшей у его ног боярыни.

А «зима» для него и для нее подходила. Шел антихрист.

Но для Федосьи Прокопьевны, лишенной и семейного, и материнского счастья, вместе с этим шло счастье великого подвига.