Мы сказали, что недаром Аввакуму припомнился святой Мартиниан. Вчера его искушал враг рода человеческого.

Дело было на исповеди.

Утомила и измучила его длинная-длинная исповедь.

Один за другим приходили к нему прихожане и несли свои грехи и свои боли.

Какая «туча» тяжелых мук и тяжелых недугов духа!

Попу казалось, что его душу охватывает туман из слез и греха. И он чувствовал, что он должен, – он раб Христов, – рассеять этот туман, победить «зде царствующего диавола» благодатью священства. Принять на себя, на свои плечи всю эту тяготу.

А вместе уменьшить это горе, недуги, которые не щадят даже деток маленьких, как нежно говорил он про себя.

«Тяжело. Велик крест. Правду мать говорила. Под ним согнешься», – думал поп.

А исповедники шли…

И в это время, когда Аввакум чувствовал, что он телесно и духовно устал, когда самая исповедь его стала терять «силу духа», пришел искуситель.

Часто потом вспоминал об этом случае Аввакум.

Подошла к аналою женщина, молодая, красивая, с темными глазами, светившимися из-под опущенных длинных ресниц.

Тихо начала она свою исповедь… Смущалась сначала, когда говорила о многом, о чем «не леть глаголати» по апостолу… Но мало-помалу проходило ее смущение.

И чем дальше, тем бесстыднее рассказывала она о своих срамных делах; точно снова переживая их, с радостью передавала подробности.

А вместе с этим все смелее глядела на пастыря. Точно спрашивала его о чем-то, звала его.

И грешное желание пришло откуда-то и стало жечь огнем блудным. «Диавол, диавол», – мелькнуло в уме Аввакума.

«Господи, не дай врагу насмеяться над слугой Твоим. Не введи во искушение, но избавь от лукавого врага».

И вдруг мысль о святом Мартиниане мелькнула в его мозгу. Зоя и Мартиниан.

– Горько мне бысть, – рассказывал после Аввакум своим близким. – В той час зажег три свещи и прилепил к аналою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло зло разжения.

Тяжело было на душе Аввакума, когда, отпустив молодую женщину, он вышел из храма.

«Дать хоть на минуту овладеть собой диаволу и в такое время: грех-то, грех-то какой… Хоть мыслью, но грех».

* * *

Аввакум вернулся домой.

Борьба с диаволом обошлась ему недешево. Он пришел разбитый и удрученный.

Однако уже маленький просвет стал пробиваться через потемки его души.

Он стал понимать, что то, что было с ним, не так страшно. Аввакум почувствовал, что пережитый случай поднял его силы, закалил их.

Он знал, что ничего подобного не повторится более. Его воля, и без того крепкая как железо, стала точно более ясной и еще более крепкой.

Однако он чувствовал еще муки кающейся совести в глубине души и не мог долго успокоиться. Ему казалось, что он уже перестал быть пастырем, недостоин стоять у Господня престола.

Было около полночи, когда он отпустил последнюю исповедницу. Было время вставать на обычную молитву.

И Аввакум встал перед своей божницей. Страстная, горячая, мучительная была молитва…

– Господи, отлучи меня от чад духовных, – молился священник. – Несмь достоин… Тяжко бремя сие, не могу носити. Отлучи… Недостоин. Недостоин.

И поп рыдал на земле горце, как отрекшийся апостол Петр, пока под утро не забылся тут на полу в слезах жгучей молитвы.

И странные грезы обвеяли его.

Ему снилась Волга… Стройно плывут два корабля златы, и весла на них златы, и шесты златы, и все злато.

– Чьи корабли? – спрашивает Аввакум.

– Лукин и Лаврентиев, – отвечают с корабля. Лука и Лаврентий были духовные дети Аввакума, люди чистой подвижнической жизни, чистые в миру, как в монастыре.

А вот третий корабль не златом украшен, но разными пестротами, красно и бело, и сине, и черно, и финелесо, так что ум человечь не вместит его красоты и доброты. И светлый юноша правит рулем.

Корабль бежит прямо на Аввакума.

– Чей корабль? – спрашивает он.

– Твой, – отвечает юноша, – плавай в нем с женою и детьми…

Аввакум проснулся…

«Что сие видимое, – размышлял он, – и что будет плавание?»

Он понимал, что видение должно было ободрить его в его пути, но чувствовал вместе, что не будет на его корабле такого покоя, как на кораблях Луки и Лаврентия.

Что тяжел и скорбен будет путь его корабля.

«Ино поплывет, – сказал он себе, – Господь правит».