«И прииде отец его в обитель Печерскую и моли игумна, да изволит ему увидети сына, его мняще звери растерзана или иною смертию умроша.

Святый же Макарий не восхоте.

– Отец мой, – рече, – Господь; по Нем же настоятель. Не имам отца еще.

Слыша глас его, плакаше отец, глаголя:

– Сыне мой, даждь един раз узрети тя, и умру в покое.

Макарий же рече:

– Не достоит нам видети друг друга семо, да не лишимся лицезрети един другаго в обителях Господних.

И не вня всем молениям отчим».

Чтец, молодой поп, с сильным энергичным лицом, с острым огненным взглядом, полным суровой воли и почти странной на этом лице мягкости, задумался.

Это был Аввакум, новый иерей села Лопатиц.

Его всегда волновало житие святого Макария Желтоводского, а теперь, в эти первые дни его священства, – оно особенно много говорило его душе и звало ее куда-то к неведомому подвигу.

«Удостоил Господь… Отдал в эти недостойные руки души верных своих», – говорил он про себя, даже скорее «в себе», в глубине сознания.

Он поднялся и через окно взглянул на свои Лопатицы.

На фоне начинающегося вечера темно-серыми пятнами выступали избы, низкие, убогие.

Казалось, все село повито суеверной темнотой и темной нуждой.

– Се нива, на ню же призва мя Господь делати ю… – проговорил он почему-то по-славянски.

Как много здесь темноты, греха, горя.

«Трудно будет идти с ними к Господу. Ноги-то, поди, обдерешь».

Он вспомнил, как недружелюбно встретили его первые речи и шаги сильные люди, – и темный облик «креста», какой ему предстояло понести, на минуту точно угрозой мелькнул перед его взглядом.

«Распнут», – снова сказал он себе.

Он медленно вернулся к житию, сел и застыл, глядя куда-то вдаль.

Аввакум вспоминал прошлое. Тот путь, каким пришел к пастырству. Село еще беднее и убожее этого… Григорово, за Кудмой рекой… Отец – священник, прилежащий пития хмельного, хотя и хороший по существу человек.

И мать – святая подвижница, молитвенница. Вспомнились тяжелые сцены с пьяным отцом.

Твердая и ласковая уступчивость матери, ухаживавшей за пьяным отцом без упрека, ропота, с улыбкой и молитвой.

– Нельзя иначе, сыночек, – говаривала она, – огня дровами не потушишь; святая Нонна и не то терпела, а любовью да прощением и себя спасла, и мужа.

Крест наш – терпеть обиды без гнева, с любовью.

Аввакуму и сейчас памятны ее речи.

Любила она читать ему и жития угодников Божиих: о святом Мартиниане, – как он руку свою сжег, чтобы не искуситься красотой Зои; о подвижниках, которые в пустыне плоть свою умерщвляли; о мучениках, из крови которых вырастали цветы…

Но особенно часто она говорила о том, что каждому человеку придется умереть и потому он должен запасаться «елеем для своего подсвечника».

И ее речи заполоняли душу Аввакума.

Часто думал он в детстве о своем жизненном подвиге «по вся нощи», вставал молиться и «плакався довольно о душе своей, поминая смерть» и собирая силы для жизни…

Умер отец. Пришлось потерпеть нужду. Сельчане не пожалели вдову и сироту – гнали их даже из их небогатой избы.

Но, слава Богу, вырос…

Молитвами святого Макария, иже на Желтых водах.

Помнит молодой поп, как бывал он в монастыре святого Макария. «Недостоин весь век единой нощи» здесь около святого.

Стоишь в сладостном забытьи, весь охваченный воспоминаниями о великом основателе монастыря. Душа горит.

Величественно поют монахи в куколях. Житие читают.

«Моли его отец, да даст лобызати десницу свою. И протяну ему руку, и той плача лобыза ее и рече: спасайся о Господе, сыне мой, и молися о нас, грешных», – машинально прочел Аввакум из лежащего перед ним жития.

Промелькнули в памяти и следующие годы.

Анастасия, дочь кузнеца Марка, его теперешняя жена, скромная, красивая.

Чистое, целомудренное тяготение друг к другу. Женитьба.

Но Аввакум не любит шевелить эти воспоминания.

Серьезный и суровый, он считал грехом думать о таком плотском, не позволял услаждать себя чрезмерной радостью воспоминаний о «мирском» счастье.

И теперь прошел он мыслью мимо первых лет брака. Потом диаконство и, наконец, через два года – священство. И вот он у начала пути.

– Прими на себя крест, – говорила ему, умирая, мать, – попом будешь, – на своем горбе да душе сотни душ понесешь. За всех ответишь. Тяжко будет чужой грех да чужое горе на душе нести, да неси. Назад не оглядывайся. Согнешься под крестом – не беда, а раздавить – он не раздавит: Исус Христос вместе с тобою понесет.

И он готов нести.

Аввакум выпрямился и посмотрел в темноту окна.

И в темноте вырисовывался темный огромный крест. Его крестный путь начинался.

Почему он вспомнил Мартиниана. Причины были…