После смерти Юстины тюремная жизнь сестер резко изменилась. Кузмищев был настоящий зверь.

Ставленник Иоакима, он мстил узницам за все неприятности, какие они доставили чудовскому архимандриту.

Сестер перевели в новую тюрьму.

Это был глубокий узкий погреб, или, скорее, колодезь, куда никогда не доходил уже ни один луч света.

Сплошная вечная ночь.

Сестры не видели друг друга. Перестали различать дни…

Но так устроен человек: может быть, эта темнота дала им много лишних светлых минут.

Горячее стала любовь сестер, ближе стали прижиматься они душой друг к другу.

И, как говорит житие святого Маркиана, «во тьме светил им свет неизреченный».

Светло было, потому что Христос светил.

Еще горячее стали молитвы.

Вдохновеннее пели надорванные, прерывающиеся от духоты и кашля голоса…

Бог был в тюрьме. А какая же темнота, где Бог? Правда, им пробовали помешать и на молитве.

Кузмищев отобрал у них лестовки, по которым они молились.

Лишение лестовок было для сестер тяжелым несчастьем, без них они никак не могли класть положенного числа поклонов.

– И как же мы будем? – в отчаянии говорила княгиня. – И этого послушания не исполним теперь. Единое наше иноческое дело.

Княгиня не была пострижена, но часто говорила о себе заодно с сестрой как об инокине.

– Постой, сестра. Я надумала, – нашла выход Морозова.

– Что?

– Оборвем кроймы наших сорочек, завяжем на них узлы и по ним считать будем поклоны.

– Ин будет так, – обрадованным голосом отозвалась Урусова.

И сестры навязали на тряпицах пятьдесят узлов и по ним на переменах совершали свои изустные молитвы.

Но Урусовой было трудно класть поклоны. Она, видимо, догорала. Было душно. Сестры страдали от «задухи земныя».

Нечем было дышать.

Если предыдущая тюрьма была сыра, то эта, как я сказал, вновь вырытая яма была просто мокрый колодезь.

Иногда на дне стояло два вершка воды.

В этих условиях даже стул, на котором были прикованы сестры, был спасением; иначе пришлось бы спать в воде.

Пищу сестрам давали самую плохую, да и ту не каждый день. Забывали. Вернее, просто морили голодом.

Летописец говорит о жизни Морозовой в это время: «Всего зело мало и скудно; когда сухариков дадут пять-шесть; а когда пить дадут, тогда есть не спрашивай… Иногда яблоко одно или два подадут, иногда огурчиков малую часть»…

По «снедному» различали время.

«Сегодня второй Спас наверху», – думалось боярыне, когда узницам приносили яблоки.

«Хлеб с поля убрали», – соображала Морозова, когда замечала по вкусу свежий хлеб. Лето прошло. Как ни сыра была яма, все же летом там можно было жить.

Но вот прошли жары, надвигался сентябрь с осенними дождями. Можно представить, что было в это время в боровском колодце. А одежонки не было… Все оборвалось до голого тела.

Силы узниц быстро падали.

В особенности ослабела Евдокия Прокопьевна.

Она уже не могла ни цепей носить, ни стула цепного сдвинуть; стоя не в силах была молиться и творила молитву лежа или сидя.

И перед смертью, в припадке малярии, ее снова охватывала жажда.

Почти в бреду захотелось солнышка. С трудом передвигая ногами, еле таща за собою тяжелый стул, она ходила в темноте, ощупывала руками стены ямы, отыскивая выход…

– Где двери-то, Фенюшка? – спрашивала она сеструю – На свет бы выйти; чай, солнышко там?

Она не то теряла рассудок, не то бредила, надрывая сердце Морозовой и посаженной вместе с ними взамен Юстины Акинфеюшке.

Иногда, как ребенок, просила хлебца кусочек…

И навзрыд рыдала над умирающей узницей ее сестра.

– Болезная ты моя… Бедная, – гладила ей лицо Морозова, чтобы «увидеть сестру» осязанием. – Затравили тебя псы, горюшеньку.

Часто и Акинфеюшка, и Морозова не ели свою часть, чтобы не так голодно было Дунюшке.

А ее конец был близок.

11 сентября, в тот час, когда наверху восходило солнышко, очнулась Урусова от долгого забытья.

– Феня, прочти-ка мне отходную. Ко Господу отхожу.

Морозова, давно ждавшая «часа», начала отходную.

– Ах, как бы я хотела тебя увидеть в остатошный раз, – проговорила Урусова и снова впала в забытье. – Солнышко… А вот и солнышко взошло… – шептала она.

И так перешла к Свету Незакатному.

И сама Феодора тремя нитями во имя Единосущной Троицы повила тело сестры и союзницы…

А потом призвала тюремщика.

– Сестра моя, княгиня Урусова, волей Божией и мучительством человеческим умерла, – объявила она ему.

И затем своими руками помогла поднять на веревке вверх дорогое тело.

– Иди к Жениху Христу, – провожала сестру Морозова.

Пять дней лежало на рогоже тело княгини, пока, наконец, разрешили похоронить его. И за пять дней не потемнело тело победившей смерть мученицы.

Кончилось страдание… И лицо почившей осветилось покоем и миром победы.

Казалось, смотрели закрытые глаза. И что-то радостно шептали мертвые губы…

«День ото дня тело паче светляшеся перед очима нашима», – пишет очевидец. И гонение на святую продолжалось и после смерти…

Тело побоялись похоронить вне тюрьмы, зная, какою честью окружат останки ее, и приказали: «Якоже живу, тако и умершу телом за караулом держать и внутрь острога в землю закопати».