Еще страшнее потянулась жизнь боярыни после смерти сестры. Прошло всего полтора месяца после ее кончины, и боярыню не мог бы узнать самый близкий, хорошо знавший ее человек. Голова ее совершенно побелела, лицо пожелтело, покрылось глубокими морщинами; сохранились только глаза ее, по-прежнему прекрасные.

Их не могла потушить даже боровская «мертвая яма». Зато силы ее очень упали.

Голод, холод, отвратительный воздух дали ей почувствовать себя. Со всем бы примирилась она, но холод окончательно убивал ее. Старое изорванное платье нисколько не грело ее. Сорочку она сняла с себя: она боялась, что та свалится совсем с плеч, и она берегла ее на смерть.

Голод изнурил ее, она не могла почти двигать членами. А тут еще снова стали донимать увещаниями.

Смерть Урусовой и толки по поводу этой смерти очень взволновали царя.

«Хоть бы развязаться с этими бабами. Все Иоаким впутал… Ну его», – думал царь.

Тотчас после смерти Урусовой царь думал даже отпустить на волю Морозову, «яко пострада достаточно», но затем, посоветовавшись с духовным синклитом, который был против подобной милости, решил послать к строптивой боярыне снова для увещания кого-нибудь из иноков.

– Гордость ее теперь поражена, тело и дух ослаблены; она воспримет несомненно наставления и увещания и возвратится в лоно истинной Церкви, – сказал государю митрополит Крутицкий Павел.

Царь даже не желал отречения Морозовой: только хоть какой-нибудь повод к «милости».

– Хоть бы вид маленькой уступки сделала. Нельзя же мне отказываться от своих решений.

Но, конечно, не Морозову можно было уговорить хотя бы на «призрачное» отступничество.

«Не было лжи на устах ея». И не могла она купить свободы хоть бы одним лживым словом.

– Не пойду я на эту мену и не променяю свой райский венец на временные сокровища… – говорила она. – Как вы не поймете того, что я, в дому своем живши во всяком покое, и тогда не хотела пристать к вашей лжи и нечестию, держалась крепко православия – не только не пожалела имения, но и не устрашилась пойти и на страдания о имени Господнем? Ныне ли, когда я вкусила столько сладких подвигов, хотите меня отлучить от доброго и прекрасного моего Владыки? Уже четыре года ношу эти железа и радуюсь, и не перестаю лобзать эту цепь, поминая Павловы узы. Вслед за моею возлюбленною сестрою я и сама готовлюсь вскоре отойти туда. Отложите же надежду отлучить меня от Христа и не говорите мне об этом – я готова умереть о имени Господнем!

Ее оставили в покое.

Только, по-видимому, порешили поскорее услать за сестрой.

Житие так трогательно описывает последние дни жизни Морозовой, что грех вносить беллетристическую выдумку в эти страницы скорбной и великой жизни.

За несколько дней до смерти она заговорила с вошедшим к ней в темницу стрельцом.

– Есть ли у тебя отец или мать? – спросила она слабым, еле слышным голосом. И, не давая ему времени ответить, продолжала: – Живы ли они или умерли? Если живы, то помолимся о них, если умерли, помянем их.

Изумленный подобными вопросами, стрелец молчал.

– Умилосердися, раб Христов…

– О чем, госпожа?

– Очень изнемогла от голода и страшно хочу есть, помилуй меня и дай мне калачика.

– Боюсь, госпожа, – ответил стрелец.

– Ну, хлебца…

– Не смею, – повторил свой ответ стрелец.

– Ну, мало сухариков…

– Запрещено, госпожа. Дьяк не велел давать пищу в те дни, когда ставлю воду.

Морозова замолчала, но немного погодя, как ребенок, повторила:

– Ну, принеси мне яблоко или огурчик.

– Не в силах я исполнить этого, госпожа, – печально отозвался стрелец.

– Добро, чадо! Благословен Бог наш, изволивый тако!

Снова водворилось молчание.

– Если невозможно тебе это, то прошу тебя, сотвори последнюю любовь. Когда умру, покрой мое убогое тело рогожкою и закопай меня подле сестры, чтобы были мы с ней неразлучны.

– Хорошо, боярыня, – ответил тюремщик, торопясь выйти, чтобы не заплакать.

Через несколько дней она обратилась к тому же стрельцу с новой просьбой.

– Вот, хочет Господь взять меня от этой жизни, – прошептала она еле слышным голосом, – не подобает мне, чтобы это тело в нечистой одежде легло в недрах своей матери-земли. Вымой мне на реке сорочку. Господь тебе за это заплатит.

И, сняв с помощью Даниловой с себя сорочку, она передала ее стрельцу.

«И малое оное платье мыяше водою. Лице же свое омываше слезами, помышляюще прежнее ея величество и нынешнюю нужду».

Когда он вернулся в яму и передал чистую сорочку заключенной, она радостным голосом сказала ему:

– Спасибо, раб Господень! Теперь чистою отойду от земной юдоли.

В ту же ночь она стала слабеть и заплетающимся языком позвала чутко дремавшую Данилову.

– Проснись, милая, приспел мой час, отхожу ко Христу!.. Догорела моя свечечка…

Данилова приблизилась к боярыне и обняла ее, согревая холодеющее тело.

– Читай отходной канон, сестрица, – прошептала Морозова, – а я буду за тобой повторять!

Прерывающимся от рыданий голосом читала отходные молитвы Мария, но умирающая уже не могла за нею следить. Она отходила.

«Иду ко Господу. Иду».

Морозова скончалась в час ночи, с первого на второе ноября, на день памяти Акиндина и Пигасия.

Тело ее завернули в рогожу и зарыли рядом с сестрой.

Ненадолго пережила ее и Данилова: она скончалась через месяц. Земляная тюрьма была разрушена.

Место сравняли, и в начале прошлого столетия в Боровске, на городище у острога, положили камень, на котором была следующая надпись:

«Лето 7180 погребены на сем месте сентября в 11 день боярина Петра Семеновича Урусова жена его, княгиня Евдокия Прокопьевна, да ноября во 2 день боярина Глеба Ивановича Морозова боярыня Федосья Прокопьевна, а в иноках инокиня-схимница Феодора, а дщерь окольничаго Прокопия Федоровича Соковнина. А сию доску положили на сестрах своих родных боярин Федор Прокопьевич да окольничий Алексей Прокопьевич Соковнины».

Журнал «Церковь»,1910 г.