Четыре дня уже сидят Морозова и Урусова в «подклетье». По просьбе боярыни принесли им икону, свечечку и «каноны».

И от утра до вечера молятся они, готовясь исповедать Господа.

Вчера Морозову водили на допрос в Чудов монастырь «во вселенскую палату».

Морозову несли на «сукнах» («носилках»), Урусову вели пешком.

Все, что здесь происходило, можно было угадать вперед.

Те же приблизительно речи, какие когда-то говорил боярин Михаил Ртищев во время своих посещений Морозовой… Угрозы царским гневом… Просьбы пожалеть сына.

И те же ответы…

«Христу живу, а не сыну».

«Если бы сына псам отдали на растерзание – я осталась бы верна Господу моему Исусу».

– Не на что на меня царю гневаться. А коли гневается, «паче Богу должны угождать, нежели людям».

– Како бо о нас мыслиши, преподобная мать, еда все мы еретики есмы? И мы, и царь? – спрашивает «краснощекий» митрополит Павел Крутицкий, думая, что напугает Морозову «остро» поставленным вопросом.

– Он, враг Божий, Никон своими ересьми аки блевотиною наблевал, а вы эту скверну полизасте, явно, что подобны ему и вы… И то, без того как бы тебе из «оладейников и блинщиков» попасть в митрополиты? Кабы Христа не предал – и сейчас бы блины пек на торг…

И судьи, как Каиафы, «растерзали ризы своя», испуганные «кощунством».

– Что больше спрашивать? Всех нас называет еретиками.

– Почто ты называешь ее матерью преподобною, – добавил Иоаким, – какая она мать? И не Прокопиева она дочь… Бесова дочь.

– Беса я проклинаю. По благодати Господа Исуса хоть и не достойна, а Его дочь.

Восемь часов продолжались прения.

А в результате прений у Морозовой и Урусовой сковали и «ноги». Ответ знакомый.

Теперь боярыню ждало новое унижение, «позор нарочитый».

Царь Алексей решил сломить упорство Морозовой, опозорив ее перед Москвой, которая когда-то знала ее в ее «великолепии».

«Алексей потерял нравственное равновесие», – справедливо объясняет Мордовцев жестокие и опасные меры Тишайшего. «Он принимал меры одна другой суровее, не хотел поступиться ничем и был поражаем на каждом шагу своими собственными мерами. Он видел, что народ от него отшатнулся. Прежде, во время выездов, народ теснился к нему волнами, давил и заглушал его выражениями своего восторга; а теперь народ, видимо, сторонился от него, избегал встречи, чтобы не попасться в руки “волков”, рыскавших день и ночь по Москве в погоне за раскольниками и тайными крамольниками. Царь это видел, волновался и делал новые ошибки и обиды обществу… Такой ошибкой царя, полезной для дела правды и древнего православия, была “церемония позорного выезда Морозовой”».

* * *

Около дома Морозовой необычное движение. Давно не видел людей опустевший Морозовский переулок.

И теперь снова, как в былые времена – пешие и конные стрельцы, сбитеньщики, бабы.

У подъезда стоят два экипажа. Знаменитая каптана, запряженная аргамаками с «чепьми», и простые водовозные дровни.

– Зачем это? – недоуменно спрашивали стоявшие.

– Слышь, Морозову повезут…

– На дровнях-то? – недоверчиво спросил кто-то.

– А на дровнях. Наездилась на каретах-то, – подхватил какой-то поп, очевидно, уже приспособившийся к новшествам. – Не иди против царской да патриаршей воли.

– Святые мученики небось шли, – отрезал стоявший рядом сбитеньщик.

– Матушка наша… Страдалица… Всех нас кормила, бывало. Ласковая.

– И за что мучают, нехристи?

– Ну, что ты? Хочешь, чтобы и тебя в приказ оттащили? Там скажут, за что, – остановил поп, но, по-видимому, ему стало так неловко под недружелюбными взглядами соседей, что он поторопился уйти подальше.

– Иуда, – услышал он сзади, но предпочел сделать вид, что не слышит.

– Ведут, ведут, – зашевелилась толпа.

Нет, это спустился из верхних хором Ваня.

Недоуменно оглядываясь, он сел в каптану и оглянулся на дровни.

«Пошто это?» – подумал он, но не успел спросить. Каптана тронулась, гремя цепями. Тотчас за ней свели на дровни боярыню.

Ее принесли на кресле, к которому она была прикована собачьей цепью.

Смертельно бледная, с глазами мученицы, Морозова поражала необычайной духовной силой, сказывавшейся в каждом ее движении.

Толпа, в первое время заволновавшаяся от ужаса, смолкла, инстинктом поняв святость минуты.

Две бабы, которые плакали минутой раньше, тоже остановились, с изумлением глядя на одухотворенное, освещенное божественным светом лицо мученицы.

– Детки, – послышался задушевный голос, – радуйтесь, что Господь сподобил меня носить узы Павловы… Храните веру… Господа Исуса не отдавайте ворогам.

– Молись за нас, молись, боярыня, – волной прошло в толпе. И снова послышались рыдания.

– Тако креститесь!

И высоко поднялась гремящая цепью рука.

Когда-то толпа видела на таких же дровнях Аввакума. И так же высоко поднималась тогда его рука, но здесь, недалеко впереди дровней, ехала блестящая каптана, и эта «антитеза» – противопоставление земной славы с принятым ради Христа бесславием – придавала особую окраску событию.

Толпа все росла.

А за дровнями бежал «блаженненький» Киприан. Он останавливался на перекрестках и властно клеймил мучителей и пестрообразную Никонову прелесть.

Каптана и дровни ехали в Кремль под царские переходы.

По дворцовому этикету XVII века приезжающие ко двору подходили ко дворцу пешком. Особенно запрещалось не только проезжать, но и проходить через царские переходы.

«Переходы с дворца на Троицкое подворье, – гласили тогдашние приказы, – запереть и никого в те переходы и двери без государского шествия и без именного указу не пропущать, но тот приказ с великим подкреплением детям боярским, истопникам и сторожам, которые стоят в том месте и у светлишной лестницы. Дворовых людей, как их позовут в “верх” за столовым и вечерним кушанием к царице и царевнам, пропущать на светлишную и на каменную лестницы».

И вот, царь приказал, чтобы водовозные дровни Морозовой проехали через эти переходы, куда она не всегда проезжала и в каптане.

Царь хотел этим подчеркнуть ее позор, напомнить ей «былую честь»: «Может быть, пожалеет прошлого. Да меня увидит, да дворец с красотой его – раскается в своем упрямстве».

«Он увидит, – радовалась боярыня, – как сладостны для меня Павловы узы. Увидит, как радостно со Христом страдать, и опомнится. Кинет Никонишкину прелесть к отцу его дьяволу».

Обе стороны плохо знали друг друга.

Да и откуда было знать Морозовой, какой паутиной опутали царя Иоаким, Павел и прочие?

Дровни поравнялись с переходами.

У барьера крытых переходов сидел царь с новой царицей и княжатами. Рядом с ними, съежившись, жалкий и бледный, стоял Ваня Морозов.

Печать тяжкой болезни и горя лежала на молодом лице.

– Задержите дровни, – приказал царь.

И вот, друг против друга стояли царь и боярыня. И сын и мать.

– Тако крещусь. Не срамлюсь моего позора. Сладки мне узы мои. И слава моя больше бывшей… Радуйся, сынок, за мать.

Что-то дрогнуло в душе у царя.

Он отворотился от переходов и торопливо ушел в свои палаты. За ним встала и царица.

На переходах остались царевичи и княжны. Навзрыд плакала Софья.

Даже враждебная Морозовой завистливая княжна Шаховская не могла удержать слез.

Ваня лежал в обмороке.