Дни крестного пути приближались.

В тишине царского двора «волци» во главе с будущим автором статей 1685 года Чудова монастыря архимандритом Иоакимом уже готовили крест Морозовой, и она братски разделила его с сестрой.

Морозова предчувствовала, что ей принесет беду царская свадьба.

Так и случилось. 1671 год – год свадьбы – решил все.

По обычаю, к Морозовой прислали гонца «с подарком», приглашая «на верх», к свадьбе.

Боярыня отказалась… «Ноги-де болят. Стоять не могу».

Она знала, что «царь дело сие не покинет», но, конечно, ей невместно было быть на свадьбе царя, которого она не могла считать «благоверным».

И Алексий действительно «тяжко ей вмени, понеже ей достоит в первых стояти и титлу цареву говорити».

Архиереи и старцы, которые, говоря словами жития, просто «яко сыроядцы» хотели гибели Морозовой, сумели раздуть это легкое чувство обиды.

«Гнушается, мол, Вашим царским Величеством. И царицу знать не хочет. Избаловала ее Марья Ильинична».

Ядовитые речи действовали.

Все лето гневался на боярыню царь.

И, наконец, уже к осени, по совету Иоакима, царь послал к Морозовой Троекурова с выговором и требованием, чтобы она покорилась новым церковным порядкам.

Иоаким знал, что Морозова не покорится. И уверен был, что ее непокорность еще более разгневает царя, так что можно будет добиться от него решительных мер против мешающей им боярыни.

Так, конечно, и было.

Боярыня ответила решительно и прямо.

«Известно пусть будет царю, что пока Сын Божий покрывает меня Своей десницей, нет у меня и мысли оставить веру, в какой родилась и крестилась, и сменять на никоновы уставы».

С этого дня участь инокини Феодоры была решена.

Враги Морозовой пересказали ее слова в смысле, обидном царю, и тот гневно бросил своим боярам: «Тяжело ей со мной бороться. Кто-нибудь один из нас одолеет»… Это был приговор.

Морозова понимала положение дел.

14-го ноября она чувствовала, что близок конец, и решила отпустить от себя живших у нее пять стариц, которым было опасно жить при ней теперь:

«Идите… Да хранит вас Господь… А меня благословите пострадать за Господа. И помолитесь за меня, да укрепит меня Господь»…

С этого дня она день за день ждала «присылки». Но царь все медлил.

Наконец в понедельник, после «мясопуста», Евдокия Урусова, сестра Морозовой, получила от мужа страшную весть.

«Иди к сестре, – сказал князь, – и простися с ней. За ней, должно, сегодня посылка будет. Пусть не смущается. Христос говорит в Евангелии: предадят вас на сонмы и на соборех бьют вас… Не убойтеся о убивающих тело и потом не могуще лишше, что сотворити… А ты там не замедли. Нехорошо, как при тебе придут», – закончил князь, еще боявшийся за свою Дуню.

Глубокая ночь. Не захотела Урусова оставлять сестру и осталась у ней.

Вот уже полночь прошла, а гостей нет. Морозова с сестрой кончили полуношницу и, чтобы ободрить себя, читают письма Аввакума. Его слова всегда поднимали их волю, иногда ослабевавшую «по человечеству».

«Любо мне, что вы охаете: Ох, ох! – как спастися, – читали они. – Искушение приде! Чаю-су, ох, да ладно так: меньше спите, убуждайте друг друга. А я играю, в земле сидя. Пускай, реку, диавол-от сосуды своих погоняет от долу к горнему жилищу и в вечное блаженство рабов Христовых. Павел пишет: житие наше на небесех есть… Приношу вас в жертву Богу живу и истинну. Богу животворящему мертвыя. Сам по Нем аз умираю, и в вас того желаю. Станем добре, станем твердо, отцы мои и братия, и чада, и сестры, и дщери! Аще не ныне, умрем же всяко»…

Приношу в жертву… Да, вот время пришло. Не им писано это послание, а как подошло.

«Готовы мы. Готовы», – торопилась крикнуть душа «туда», пустозерскому узнику. «Умрем всяко»…

В эту минуту внизу громко стукнуло железное кольцо калитки.

– Ты слышишь, стучат, – вдруг испуганно сказала Феодосия, – слышишь?

Евдокия прислушалась.

– Слышу, сестрица, – побелевшими губами отвечала Урусова.

– Это они… гости… за мною. Время пришло.

И неожиданная слабость, ужас смертный на минуту охватил Морозову. «В мале ужаснися».

– Страшно мне… Страшно! – застонала боярыня, падая бессильно на лавку.

– Сестрица, голубушка, крепись, дерзай… – уговаривала ее Урусова. – Бог милостив… Он поддержит тебя… нас… дерзай, сестрица.

– Страшно, сестра.

– Не бойся, давай молиться… Бог укрепит… поддержит нас! – говорила княгиня, становясь на колени.

Слабейшая поддерживала сильную.

Но та уже оправилась от минутной слабости духа.

Она выпрямилась, и глаза ее снова блеснули, как прежде…

«…Идут, слава Тебе, Господи… Попрошу, чтобы больше мучили, жгли бы грешное, привыкшее к сласти житейское тело, клещами бы рвали», – мысленно порешила она.

– Положим начало, сестра, – уже спокойно проговорила Морозова. Сестры, не торопясь, положили по семи приходных поклонов.

– Благословимся свидетельствовать Христову истину, – продолжала Морозова.

– Благословимся, сестрица.

Сестры благословили одна другую.

– Я лягу на свою постель, а ты ложись там, в каморке матери Мелании…

– Для чего ложиться, сестрица?

– Хочешь ли на ногах, с поклонами встретить волка?

– Нету, сестрица… Сидеть будем.

– Недостоин он и этого: так входить в чужой дом, «спящу хозяину дома». А это идут к нам тати.

Морозова легла на пуховик в своей постельной комнате близ иконы Феодоровской Божией Матери, а Урусова ушла в небольшую комнатку, по-тогдашнему «чулан», находившийся при постельной комнате, где раньше ночевала старица Мелания.

«Гости» были близко… Внизу уже смущенно шумели проснувшиеся слуги. Едва сестры улеглись, как застучали в дубовые стены опочивальни.

Чья-то рука рванула дверь, и в опочивальню вошло несколько человек.

Впереди шли «рыжебородый» чудовской Иоаким и думной дворянин Иларион Иванов.

– Хозяева, живы ли Исусовой милостью? – спросил Иоаким, пристально осматривая горницу, слабо освещенную дрожащим от свежей струи воздуха огнем лампад.

Он еще, при всем своем усердии к никоновщине, не привык говорить по-новому: Иисус.

Сестры молчали.

Глаза «обысчиков», привыкши к полутьме, рассмотрели ложе боярыни, и архимандрит подошел к нему.

– Встань, боярыня, – заговорил он. – Твори ответ противу царских словес.

Боярыня молча повернула голову и с головы до ног осмотрела Иоакима.

– Не встану нощию перед татями и разбойниками, – отвечала боярыня. Архимандрит загорелся гневом.

– Не вор и не разбойник я. Ты знаешь меня, и знаешь, что я ношу иноческий чин, – проговорил он в негодовании.

– Так ты инок? По какому же это иноческому уставу иноки ходят по ночам по чужим опочивальням? Али Никон такой устав дал?

Иоаким смутился.

– Не по своей воле я пришел к тебе, а по приказу государеву, – смущенно заговорил он. – Я посол царский, и его речи ты должна слушать стоя, а не лежа, – чуть не кричал он. – Встань, боярыня!

– Не встану.

– Не можешь встать, так сядь хоть!

– Расслабла, не могу сесть!

Архимандрит не знал, что делать. Он видел, что не в силах сломить упрямства боярыни, боялся, чтобы его не постигла опала за то, что он царскую титлу говорит перед человеком, который слушает не по чину, и в то же время боялся употребить силу.

Все же «ближняя боярыня, родственница царева».

– Боярыня, я прикажу поднять тебя стрельцам, – попробовал он пригрозить.

– Делай дело свое… Твоя власть.

«Се есть ваша година и область темная», – припомнила она текст Евангелия. Иоаким решил приступить к формальному допросу.

«Авось сойдет».

– Великий государь, царь и великий князь всея Руси Алексей Михайлович указал тебя, боярыню Федосью Прокопьевну, дочь Морозову, вопрошать: каким крестом ты крестишься? – начал он торжественно.

– Я крещусь крестом истинным – вот каким! Смотрите! Тем, что все святые крестились.

И Морозова стала широко и истово знаменоваться. Глаза ее горели восторгом предчувствия мученичества.

– Как творишь молитву?

– Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. И ты, небось, еще не совсем отстал, когда не служишь лести никоновой противу совести.

Архимандрит чувствовал, что он бессилен перед этой стойкостью. И не знал, как вести допрос дальше.

– А где у тебя здесь старица Мелания, которую ты зовешь Александрой? – вспомнил он вдруг. – Не у тебя ли в дому?

– По милости Божией и по молитвам родителей наших, по силе нашей, убогий наш дом всегда открыт был для странных рабов Христовых: было время – были Сидоры, и Карпы, и Меланьи, и Александры… ныне же никого из них нету, – отвечала она с горькой улыбкой.

Между тем Ларион Иванов прошел в келейку Мелании, думая найти там эту опасную женщину…

Там было совсем темно, но он все-таки рассмотрел, что на простой, из голых досок кровати кто-то есть.

– Кто ты? – спросил он.

– Я жена князя Петра Урусова, – был ответ.

«Думной», не ожидавший найти здесь такую знатную особу, выбежал из чулана «аки огнем опален».

Заикаясь от испуга, Ларион Иванов едва мог произнести:

– Там княгиня Урусова.

– Княгиня Евдокия Прокопьевна, князя Петра супруга?

– Да, она, – отвечал Ларион.

– Поди-ка спроси ее, как она крестится, – сказал Иванову Иоаким. Думный дворянин медлил.

– Что же ты? Говорю тебе, ступай, – повторил архимандрит.

– Святой отец! Но ведь мы посланы только к боярыне Федосье Прокопьевне, а не к княгине.

– Еще раз говорю тебе: спроси ее, – сердито сказал архимандрит. – Я тебе приказываю, повелеваю.

Думной, слегка колеблясь, вошел в чулан и дрожащим голосом спросил Урусову:

– Как ты крестишься, княгиня?

Авдотья Прокопьевна пристально взглянула на царских посланных и, не вставая с постели, облокотилась на левый локоть, пальцы же правой руки сложила, как указано: «большой палец с двумя малыми» и показала крест боярину, а потом и вошедшему архимандриту.

– Так я верую, – спокойно произнесла она. – Так крещусь, как святые отцы велят, а не антихрист Никон.

Иоаким знал, что ответ будет такой, но все-таки обрадовался в душе. Были у него счеты и с Урусовыми.

Отозвав в сторону Иванова, Иоаким стал с ним совещаться, что им теперь делать.

– Вот что, думной, – решил Иоаким. – Ты останься здесь, а я схожу к царю, он сам скажет, что делать с еретиками…

Архимандрит вышел, а Ларион Иванов стал ждать его у сестер. Чтобы не оскорбить их, он вышел из опочивальни и сел в сенях. Был уже приблизительно пятый час утра.

Когда часом позже Иоаким добрался до дворца, царь, отстояв утреню, уже был в Грановитой палате.

– Царь-батюшка. Как быть? Там с боярыней сестра ее, князя Урусова жена, – шепотом спросил Иоаким, подойдя к царскому месту.

– Так что? Эту трогать не пошто. Княгиня смирен обычай имеет и не гнушается нашей службы, а люта только та сумасбродка.

– Нет, государь, – упрямо сказал Иоаким, – и Авдотья Прокопьевна не только уподобается во всем своей сестре, но еще злее ее ругается над нами…

– Коли так, то возьми и ту, – резко проговорил государь, бывший не в духе в это утро. Недалеко от царя стоял Урусов. Он услышал слова царя и понял, о ком идет речь.

Тень глубокой печали легла на широкое, немного смуглое татарское лицо.

Алексей Михайлович взглянул на князя. По побледневшему лицу он понял, что князь Урусов знает, в чем дело, и думал, что князь станет просить о жене.

Но князь Петр молчал.

* * *

Было уже совсем светло, когда чудовский архимандрит возвратился опять в дом Морозовой с «черным дьяконом», тоже из Чудова, – Иосифом.

Чувствуя теперь за собой силу, Иоаким стал действовать беззастенчивее и наглее. Он распоряжался в доме Морозовой как полный хозяин.

– Вели согнать сюда всю челядь, – приказал он дьяку.

Стрельцы проникли во внутренние покои и, найдя в задней половине дома немало женской прислуги, стали сгонять их в опочивальню Морозовой, где их ждал архимандрит.

Дьякон Иосиф, очевидно, собравший кое-какие сведения, указал архимандриту на двух женщин.

– Спроси-ка, святой отче, этих, Ксению да Анну. Они, слыхал я, тоже не наши. – Архимандрит послушался.

– Раба Ксения, како крестишься и молишься?

Ксения, совсем еще молодая девушка, вздрогнула.

– Тако, отче, как и госпожа моя, – твердо отвечала Ксения. И перекрестилась двуперстным крестом.

Боярыня даже привстала слегка от радости и нервно перекрестилась.

– А ты, раба Анна, – обратился архимандрит к другой, пожилой, женщине, которую вызвал дьяк.

– И я так же, – просто отвечала Анна и подняла два перста.

– Кто еще станет к ним? – спросил архимандрит. Увы, страх сковал остальных.

Никто, кроме этих двух, не двинулся с места, чтобы стать рядом с Ксенией и Анной.

– Понеже не умела ты жить в смирении, – возгласил архимандрит боярыне Морозовой, – но в прекословии своем утвердилась, а потому царское повеление постигает тебя, и из дому твоего ты изгоняешься. Полно тебе жить на высоте да «на верху», сниди долу. Встань и иди отсюда.

Федосья оставалась неподвижной и делала вид, что не может стоять на больных ногах.

Тогда архимандрит велел нести ее на руках.

Рыдая, подошли к боярыне сенные девки и посадили ее в кресло.

– С Богом, – сказал дьяк.

Федосья и теперь молчала: только суровым пламенем горели ее глаза, прощаясь с жилищем, в котором она проводила сладкие ночи около иконы Феодоровской, в котором ласкал ее маленький Ваня.

А Ваня, дрожа от волнения и горя, ждал, съежившись, около дверей.

Вот вынесли его маму.

Тетя Авдотья идет за креслом.

Он, не сознавая себя, шел за ними. Ни одной мысли не было в голове. Только до боли сильно стучало сердце…

Вот мать вывели на ее двор.

Солнце уже стояло высоко и золотило слегка почерневший снег. Евдокия стояла рядом в смятом убрусе и телогрее и дрожала от холода и волнения.

Лицо, бледное от бессонной и тревожной ночи, точно светилось. На губах лучилась блаженная улыбка.

– Ну-ка, боярыня, дай надеть запястья-то. Не такие, к каким привыкла, да ничего, – глумился Иоаким.

Боярыня протянула руки стрельцам, чтобы надеть кандалы и, взглянув на сестру, с радостью заговорила:

– Наденем, сестрица, узы Христовы. Удостоил Господь и нас счастья.

Евдокия ответила только улыбкой, и печальной, и светлой в одно время.

Скованных сестер повели в подклеть, в темное подполье, где хранился всякий скарб…

«Мама, мама», – рвалось из сердца Вани. Хотелось броситься к ней, но что-то серьезное и глубокое удерживало его.

И он только низко поклонился вслед матери-мученицы. И «она не заметила этого поклона», – говорит житие.

Темно и сыро в подклети. Холодно за мешками со всяким хламом. Пищат мыши. Вот пробежала одна по ногам.

Евдокия дрожала от холода, но светлая улыбка не сходила с уст ее.

– Усмехаешься все? – спросила Федосья.

– Благословенно страдание и венец терновый, – отвечала восторженно Евдокия.

– Истинно благословенно, – отвечала Федосья.

И обе они сидели радостные, смотря широко раскрытыми глазами на отверстое небо, где в свете ждал их Христос.