Тихо в Москве. Умолкли крики пьяных гуляк. Не слышно буйной стрелецкой песни.

Только сторожевые перекликаются с башен.

– Славен город Симбирск, – певуче кричит сторож-стрелец со Спасской башни.

– Славен город Калуга, – откликается тонами тремя ниже охрипший сторож Ильинской башни.

– Славен город Ростов.

И ничего, никакой шум не беспокоит перекликающихся стражей.

Город давно уснул, а гулящий народ подобрал обход. Строго было – потому на улицах появились шальные люди.

И огней мало. Не любит москвич лучину жечь ночью: еще сгоришь. Точно теперешняя деревня – тихая, без звуков и огней.

Кое-где подали голос первые петухи.

В доме Морозовой, вернее, в ее личных покоях, не спят еще. Боярыня вообще мало спит.

А сегодня у ней ночует Евдокия да старица Мелания, да и житие читали особенно чудное да душевное.

Так берет за душу.

«…И когда увидел епископ Пелагию в ея лепных одеждах, заплакал он, – перечитали они, конечно, по-славянски кусочек жития святой Пелагеи, только что оконченного ими, – и спросил: видели ли вы красоту этой жены?»

«И те сказали: видели, отче».

«И, видя их недоумение, сказал: дивлюсь я весьма красоте и убранству женщины. Многому учит нас она… и на Страшном Суде ею осудит нас Господь».

«Она хочет обольстить людей красотою своею; и сколько, как вы скажете, сколько часов отдала она, чтобы украсить тело свое, дабы показаться красивее всех женщин в глазах этих блудников, которые сегодня живы, а завтра превратятся в прах…»

«А мы? Есть ли у нас заботы ради того, чтобы достойно, в одеждах лепных предстать пред Отцом Небесным; есть ли забота украшать души наши хотя наполовину так, как эта блудница… Воистину, в ней наш суд…»

«И начал, – продолжалось чтение, – молиться: Господи Исусе Христе, прости нас, грешных и недостойных. Убранства одного дня на женщине, любящей красоту свою, превзошли все убранство души нашей. Каким лицом будем мы, рабы неключимые, смотреть на Тебя? Чем оправдаемся перед Тобою? Скрыть души наши перед Тобой не могу. Ты видишь все тайны. Горе нам, грешным! Стоим нагие перед престолом Твоим и не можем показать души нашей в той красоте, какая Тебе надобна. Жена сия обещала угодить блудной красотой и угодила, кому хотела… Мы же хотели угодить Тебе и солгали в нерадении»…

– Как хорошо… – в один проговорили обе женщины и смолкли. Говорить не хотелось.

Им казалось, что и они рабы неключимые, что они обокрали Господа. Отдали жизнь за свою телесную красоту да радости, и о душе забыли.

Федосья не помнила, что давно, очень давно бросила она «украшать тело» и жила только для души.

И ей казалось, что стоит ее душа перед Богом неприкрытая, не одетая делами добрыми.

И пуст ее светильник.

То же переживала и Евдокия.

– Господи, прожили мы жизнь-то, – вздохнула Морозова, – и что нажили для души? Вельяминова, – не в осуждение ей скажу, – ходит за своей красотой, так уж ходит. Каждую лавку знает с гуляфной водкой да притираниями. А мы на словах о душе да о душе, а трудов-то у нас за душу меньше, чем у ней.

– Не осуждай, боярыня. Грех, – вмешалась старица. – Избави Бог, не осуждай. Ей греха нет. Она в миру. По-мирски и живет. А мы ни то ни се. Господу лжем.

– Матушка Мелания, не томи ты меня, – вдруг со стоном обратилась Морозова к старице, – постриги, чтобы и памяти не осталось об этих понизях, ожерельях, штофе да сукне заморском.

– Не нужно, боярыня, говорю тебе. Не время еще. Обожди. Подумай… Таить придется дело святое, а как его утаишь? У волков нюх чуткой. А коли уведано будет у царя, что тогда? Многим людям многие будут скорби расспросов ради уведения, кто постригал. А заступы нашей, Марьи Ильиничны, нет, Царствие ей Небесное… И другое дело: и еже и в дому крытися – другая беда. Третья: коли утаится, и то подумай: приспеет время сына браком сочетати, и ту потреба быть многой молве и попечению, и о свадебных чинех уряжению, а инокиням таковая творити не лепо. И еще скажу: коли инокиня, потреба до конца ошаятися и стоять твердо, тогда приличия ради уже нельзя ходити в церковь, нельзя и молиться со всеми, а разве не ведаешь, что у царя, того и гляди, свадьба? И тебе не избежать ко двору быть.

– Маланьюшка, да не могу я ждать. Сердце мое истаяло. Хочу для Господа Исуса пожить. У ног Его пречистых поплакать сладко. А что двор, так тут и думать нечего. Не поеду я туда. Неужели я стану к архиереям под благословение подходить или в титле говорить благоверного? Постриги, Маланьюшка, дай душе попраздновать…

– Ан, ладно, позову отца Досифея. Боюсь на душу грех брать, отговаривать от Божьего дела.

– Ну вот, слава Тебе, Господи, – перекрестилась Урусова. – А я-то, грешная, когда?

– Придет и твое, подожди, – отозвалась Маланья, – придет… Идемте, канон Федоровской пропоем о добром решении.

Икона Федоровской Божией Матери стояла у изголовья боярыни, и перед этой иконой она молилась в особенные минуты жизни.

И теперь начала канон сама боярыня, но не могла читать. Рыдания мешали ей.

Это были рыдания радости: скоро она будет совсем Божья. Вот когда совсем перестанут ее спутывать «чепи».

Сынишка Ваня спал в соседней комнате и видел радостные сны. Правда, он уже был не ребенок, но еще далеко не думал о «брачном сочетании». И не знал он, что этот шаг его матери грозит ему потерей навсегда его «милой, беленькой мамы». Ей, и даже ему, несет это «крестную чашу» и смерть.