Боярыня вот уже с час отдыхает. Ее не беспокоят. Немало хлопот было за день.

Особенно тяжело творить суд домочадцам.

Много бывает этих тяжебщиков. Судила она обыкновенно часу до «девятого».

То у кого из крестьян его загон захватили. То дворня поссорилась. А иногда и побольше дело: слишком уж народу-то много в ее царстве.

И тяжко боярыне, что нет среди людей мира. Не могут они обойтись без вражды и ссоры.

Видит она, что трудно людям спастись от беса, который так любит сеять свары да ненависть.

И душа боярыни точно холодеет и сжимается болью, когда она смотрит на тяжущих, враждующих.

«Сатане предают душу»…

Правда, умеет она примирить, наладить любовь, где успел пристроиться бес.

Придут два врага. Она встречает их сурово.

– Судиться ко мне пришли? Посудим с Христом Богом, помолясь. Только не знаю, понравится ли суд мой. Думаю я, что не надо бы и судиться-то христианам. Грех. У христиан так: кто прав, тот и уступить должен. Разругались? Да? Так торопитесь помириться. Чтобы солнце не зашло в гневе вашем. Уснешь во гневе, а проснешься, может, уже на суде перед Господом. Тушите огонь, пока не поздно. Дьявол вас оцарапил. Так скорее залечите. А то разболится царапина. И не залечишь… Миритесь, чтобы не давать врагу радоваться. Тебя обидели, говоришь? – обращалась она к обиженному. – Да полно. Может, и ты не без греха.

И она доказывала, что обиженный и сам не прав. Вызвал на обиду.

А потом заплачет даже боярыня. Иной раз в ноги кланяется холопам.

– Забудьте вражду… Как завтра к обедне пойдете в гневе?

И уходили от нее люди примиренные, друзьями.

Иногда и не удавалось или нельзя было кончить миром.

Тогда, скрепя сердце, ставила она свой приговор. Приходилось и карать тех, на кого не действовало слово.

Карать, по обычаю времени, жезлом.

Но не любила это боярыня. И оттого так тяжело бывало ей после судов. И устает она от этих споров, да обвинений, да слез.

И вот она отдохнуть рада. Отдыхает она до вечерни.

Не на постели с пуховиками, как все, даже не на простом «бумажнике», на каком она спит часа три-четыре ночью.

Ее отдых – работа за прялкой или с иглой.

«Суровье прясть. И потом рубахи шить убогеньким».

Упрекали ее за это, особенно няня Ванюшина, Амосовна.

– Зачем ты сама, матушка? И без тебя есть, кому сшить-то. Скажи, – и сошьют.

– Знаю, Амосовна. Знаю, что не нужен мой труд. И без меня сделают. И нет мне заслуги. А все же радостно своими руками хоть немного Господу поработать.

– Да невместно тебе это, боярыня.

– Невместно. А помнишь, что в Прологе написано о царице Пульхерии, кажись? Ей тоже говорили: «Нехорошо, мол, царице своими руками трудиться». А она: «Царице, мол, невместно, но рабе Божьей Пульхерии и руками своими потрудиться Богу не грех».

Вздохнет Амосовна и уйдет к себе. И тихо, тихо в палате…

Если нет Вани с его серебристым смехом, то только тихая духовная песнь иногда нарушит тишину.

Да и это не очень любит боярыня… Мысль ее около ее Жениха Небесного, Который теперь в гонении от врага Никона.

И молча, без слов, молится она Ему в душе. И отдыхает в этой сладкой молитве.

* * *

Сегодня, однако, не судьба была отдохнуть боярыне. Не больше четверти часа посидела она со своими думами.

– Боярыня, едут Ртищевы, кажись, – прибежала к ней Амосовна.

Час был необычный. На Москве не ездили по гостям, когда добрые люди «отдыхают». Но Ртищевы не всегда держались этого правила. Это было отчасти результатом новых течений на Руси. Ртищев был западник, увлекался неметчиной и не держался старых порядков. Отчасти просто знал Ртищев, что к Морозовой всегда можно, она «никогда не спит». Даже, кажется, и ночью.

В комнаты вошли Михаил Алексеевич Ртищев с дочерью Анной.

Любила боярыня Федосья Анну, хотя эта женщина, веселая, любящая наряды и косметику, казалось, мало подходила к честной вдове.

Да и надоедала она Морозовой часто.

Вот и сейчас, только вошла, как уже с упреком:

– Ай-ай, боярыня. Нехорошо. Стыдно и честь ронять… Что это ты не набелена и не нарумянена? Али в рядах гуляфной водки да румян не хватило?..

Морозова совсем было рассердилась.

– Ах, оставь ты, Анна. В этакое время о гуляфной водке думать. Где тут себя прикрашивать, когда «зима быти хощет»? Исуса Христа у нас отнимают…

Но здесь боярыня остановилась. Она поняла, что напрасно разгорячилась в ответ на шутку Анны, и замолчала.

– А что, али грех, по-твоему, прикрасить-то себя?

– Да я уж и не из-за греха. Куда нам. Часу-то не найдешь. Да и то сказать, хорошего мало. Чай, сама ведаешь, как говорит святой Григорий Богослов о румянах-то и белилах. А больше всего не время. Сердце болит, Анна.

– Не время, не время, – вмешался боярин Михаил, – верно говоришь. И тебе бы тужить не время.

– С бедой ведь пришли к тебе Федосьюшка, – начал Ртищев.

Боярыня вскинула на него глазами.

По тонкому, бледному лицу пробежала судорога боли. Но сейчас же оно приняло обычное спокойное выражение и только в глубоких прекрасных глазах засветилось внимание и еще что-то, как будто восторг, радость предчувственного подвига, близящегося страдания.

– С какой? – спросила она, хотя давно уже ждала «беды» и знала, что она придет оттуда, «сверху». Знала, что царь давно уже косится на нее за ее нескрываемое сочувствие к «старому», близость к Аввакуму.

– Царь гневается на тебя за супротивность, только дай Бог здоровья царице Марье Ильиничне – она твоя заступница. А без нее давно бы не миновать тебе кары. Да и не минуешь, – продолжал старик, – истощится царево терпение. И что ты так упорствуешь, – горячее начал боярин, – что не хочешь внять наставлениям великого и премудрого учителя Никона? Почто восстаешь ты на его исправления, разве хочешь быть умнее патриархов вселенских, что с Никоном осудили старые книги? И я до времени восставал на Никона, а вот теперь уразумел правоту его. И тебе говорю: оставь упорство, отступи от прелести Аввакумовой. Прелесть дьявольская разделяет нас.

Морозова молча, с трудом сдерживаясь, слушала дядю. Но услышав, что он назвал «старое» учение дьявольской прелестью, не вытерпела.

– Не я, а ты, дядюшка, воистину прельщен, если хвалишь такого врага Божия и вероотступника и ублажаешь его книги, насеянные римскими и всякими другими ересями. Нам, православным, следует отвращаться от его книг и всех его нововводных богомерзких преданий. Дьявольская прелесть, говоришь ты, – гневно сверкая глазами, продолжала Федосья Прокопьевна, – так, по-вашему, все святые угодники дьяволом прельщены были? Зачем же ты тогда им молишься? Ведь они крестились двуперстием, крестились по старым, неправленным книгам. Ты говоришь, что я хочу быть умнее греческих патриархов; говоришь, что они осудили двуперстие, да кто эти патриархи-то? Да они за деньги Самого Господа Исуса осудят. Дай Никон денег, греки и римскую ересь православием назовут, коли ему красную шапку надеть захочется. Я-то хочу быть умнее побирушек-греков, а вы с Никоном, – и голос ее зазвенел укоризной, – хотите быть умнее святых угодников. Правое, ты говоришь, ваше дело, святое, зачем же вы силой-то нам, неправым, свои книги навязываете? Зачем мучите вы несогласных с вами? Правому делу никто не помешает, а мы вам мешаем. Зачем гноите вы в могиле учителя нашего Аввакума? Припомни, дядюшка, кто гнал? Христовы ученики или Валсаровы?

Боярыня замолчала, остановив свой взор на Ртищеве. Не зная, что ответить, тот молчал.

На минуту воцарилось молчание. С крытой галереи, где играли дети, притихшие было во время разговора, опять начали доноситься веселые крики.

С грустью прислушивался Ртищев к этим крикам.

– Эх, Прокопьевна, – ласково обронил он, – зачем отлучилась от нас? – И опять замолчали.

Морозова, взволнованная, насторожившаяся, ждала, что скажут гости, готовая отстоять то, что ей было дороже души.

Гости, зная характер боярыни, боялись неосторожным словом опять возбудить ее гнев и тем испортить все дело.

Наконец Анна Михайловна решилась прервать молчание.

– Сестрица, голубушка, съели тебя старицы белецкие, отлучили тебя, как птенца, от нас. Не только нас презрела, но и об едином своем сыне нерадишь. Одно у тебя чадо, и о том ты нерадишь.

– Посмотри на этот виноград, – поддержал дочь Ртищев, в расчете, что на любовь Федосьи Прокопьевны к сыну удастся подействовать, – только бы нам радоваться, смотря на них, и ликовать общею любовью, разделяя с тобой трапезу. Но одно меж нами рассечение встало. Молю тебя – оставь распрю: перекрестись тремя персты и не прекословь ни в чем великому государю и всем архиереям. Знаю, что погубил тебя злейший враг, протопоп, которого имя гнушаюсь и вспомнить: так оно мне ненавистно.

– Не так, дядюшка, не так. Неправо твое увещание; сладкое ты называешь горьким, а горькое сладким. Отец Аввакум – истинный ученик Христов. Он страдает за закон Христов, и потому его учение следует слушать тем, кто хочет угодить Богу.

– Да ты пожалей себя. До времени спасала тебя царица, а теперь, слышишь, не хочет дольше терпеть царь. Не миновать тебе беды. Опомнись, Федосьюшка.

– А слышал ты, дядя, это: «Всяк верный не развешивай ушей и не раздумывайся, гряди с дерзновением во огнь и с радостью постражи Господа ради, яко добр воин Исус Христов, правости ради древних книг святых», – наизусть процитировала Морозова. – Ныне нам от никониан огнь и дрова, земля и топор, нож и висельница, там же ангельские песни и славословие, хвала и радость, честь и вечное возрадование. Яра ныне зима, но сладок тамо рай, болезненно терпение, но блаженно восприятие.

– Ну ты все свое, – махнул рукой старик.

– Хоть сына-то пожалей, коли себя не жалко, – вступилась и Анна Михайловна. – И какой у тебя сын! Кто не удивится красоте его? Другая бы только и любовалась им, на него бы и радовалась. А ты ни во что его полагаешь. Великому государю ты не повинуешься, и если как-нибудь придет на тебя за твое прекословие огнепальная ярость царева и повелит он разграбить дом твой, тогда и сама испытаешь многие скорби, и сына своего сделаешь нищим по своему немилосердию.

Морозова вдруг побледнела и выпрямилась. Перед Анной стояла мученица. Голос ее звенел.

– Люблю сына своего Ивана, – заговорила Федосья Прокопьевна каким-то пророческим, проникающим в душу голосом, – радею о том, что полезно телу и душе его. А чтобы мне из любви к сыну повредить душу свою, или, сына своего жалеючи, отступить от благочестия… – глаза боярыни зажглись ярким, беспокойным огнем, придавая всему лицу вдохновенное, почти пророческое, выражение, и голос зазвучал с особенной силой, – сохрани меня Сын Божий, – и Морозова перекрестилась двумя перстами, – от этого напрасного помилования. Не хочу, щадя сына, погубить себя. Хоть он у меня и один, но Христа я люблю больше сына. Если вы замышляете сыном отвлечь меня от Христова пути, то, – голос ее еще сильнее зазвенел, готовый надорваться от радости и боли, – я скажу вам: выведите, если хотите, сына моего Ивана на позор, отдайте его, чтобы устрашить меня, псам на растерзание; если увижу красоту его, терзаемую псами, и тогда не помыслю отступить от веры и благочестия. До конца пребуду в вере Христовой, и если сподоблюсь вкусить за нее смерть, то никто не может исхитить сына из рук моих.

Отец и дочь стояли, пораженные силой пророческой речи.

И, побежденные этой силой, сдались, решив предоставить Федосью Прокопьевну ее судьбе, чувствуя свое бессилие обратить ее на путь, который они считали если не правым, то безопасным.

– Да пойми ты, – со слезами в голосе привел старик последний аргумент, – за чье ученье ты хочешь умереть? Аввакума, проклятого нашими архиереями?

– Мученика Христова, исповедника Его святого Имени, апостола, – взволнованно крикнула боярыня. – А все архиереи ваши – еретики и вероотступники, за сладкий кус предавшие Господа Исуса. И не праведному страстотерпцу бояться их еретического проклятия.

Боярыня была взволнована до последней степени. Лицо, всегда бледное, приняло мертвенный вид, только по временам по щекам вспыхивали яркие красные пятна, сменяясь опять бледностью; большие глаза как будто стали больше, глубже, прекраснее; волосы, выбившись из-под вдовьего платка, падали прядями на виски; но боярыня не замечала этого. Красивая всегда, она теперь казалась прекрасной какой-то сияющей неземной красотой, и как будто отражалась на ее лице будущая скорбная участь. Голос дрожал и прерывался.

Гости, видя такое волнение Морозовой, поспешили уйти.