Был сырой холодный вечер 16 мая 1664 года.

Не похож был в этом году май на тот веселый, радостный месяц, к какому мы привыкли. Холодно, сиверко.

Двое усталых путников медленно двигались по улицам Москвы.

Старик с седыми, даже желтыми волосами и мальчик лет девяти с белой, как лен, головкой…

На обоих лежала печать утомления и вместе голода, а может быть, и болезни.

Особенно жалко было мальчугана – ни кровинки в посиневшем лице… Видно было, что он только перемогается, чтобы не упасть.

– Когда же, деда, дойдем-то… Устал я… Ноженьки больно, – с плачем повторял мальчик. – Уст-а-ал.

– Погоди чуток. Пришли уж, милый.

В голосе его слышался почти плач и вместе неуверенность: «Дойдут ли в самом деле они куда-нибудь, найдут ли кусок хлеба и кров на ночь?»

– Скажи ты, Христа ради, – обратился старик к проходившему мимо стрельцу, – куда бы нам пойти переночевать, к благодетелям каким?.. Нет ли где местечка?

– Эге, – весело ответил стрелец, – только бы деньги были, найдешь что хошь: и щей, и пенной, сколько душеньке угодно… Ступай в любой въезжий дом. Эге-ге, да тебе, кажись, не по карману въезжий, так вижу… Ах вы, горюны бедные. Так идите в монастырь какой, хоть в Чудов: чай, не выгонят…

Он хотел указать, куда идти, но остановился.

– А то постой… А-та-та-та… Забыл было. Совсем из памяти вон. Иди ты лучше всего к честной вдове Морозовой. Лучше не надо. Да и недалеко, вон в той улочке, за углом хоромы-то.

– Спаси-то Христос.

Старик радостно заторопился к богатому дворцу Морозовых.

Путники еще не успели подойти к самому дому, как уже почувствовали, что они около какой-то богадельни, божедомки, Божьего дома.

Со всех сторон двигались люди: хромые, слепые, недужные… Точно к Вифезде целительной.

Когда путники повернули за угол, толпа стала еще многолюднее.

– Это что же все идут… Поминки, что ли, тутотка? – нерешительно спросил старик.

– А идут все к Морозовой. У ней никому отказу нет… И поит, и кормит… И лечит лучше знахаря. Лаской да молитвой.

Старик недоумевающе покачал головой и вошел во двор. Недоумение его здесь еще более выросло.

Он прошел два шага и остановился в испуге. На дворе близ крыльца сидел на скамье какой-то оборванный нищий с лицом и руками, пораженными какой-то странной болезнью.

Белая кожа растрескалась, словно от обжога. Кое-где выступила кровь.

Было страшно и неприятно.

– Проказа, слышь… – сказал кто-то рядом и, хотя стоял от больного больше сажени, отодвинулся еще. Подальше…

А какая-то женщина в теплом сарафане ласково хлопочет, промывая раны.

– Что, не больно, Федотушка?.. Потерпи, миленький, во имя Христово… Лучше будет. – И она, не брезгуя, ласково проводила рукой по страшному лицу.

– Матушка-боярыня, да что это ты, – послышались смущенные голоса… – Что ты, смерти, что ли, не боишься?.. Ручки свои поганишь?

Женщина в темном сарафане оглянулась.

– Ребятушки вы мои милые! Что это вы? Чтой-то вы точно бы и не христиане… Басурмане какие… Руки поганишь? Грех-то, грех-то какой. Ему и так-то тяжко да больно, а вы брезгаете человеком, христианином…

– А ну как пристанет? – робко возразил один. – И тебе, чай, поберечься-то не грех было бы. Сын есть.

– Побойся ты Бога… Святой Евагрий многие годы с прокаженными на одной постели спал, да не заболел. Бог-то, небось, силен сберечь-то нас. Да и заболею – кака беда? Душа бы только жива была.

– Кто это? – робко спрашивал старик своих соседей. – Домоправительница, что ли?

– Это-то… Да ты откуда? Боярыня это. Родственница царева, Федосья Прокопьевна Морозова, Глебова вдова.

Старик окончательно растерялся.

Он торопливо стащил шапчонку и засуетился, не зная, где встать.

Но в эту минуту его заметила боярыня, которая вдруг просветлела улыбкой, глядя на Ванятку.

– Странный человек… Прохожий… Милости просим… Мальчонок-то какой худенький да миленький. Ах ты, родненький мой.

И строгая женщина уже ласково гладила по голове ребенка.

Тот, за минуту готовый плакать от голода, сразу повеселел и с детской лаской прижался к черному сарафану.

– Голодны вы, чай. Идите, идите-ка сюда.

Не прошло и четверти часа, как старик и мальчик сидели за длинными столами, в светлой горнице для странников.

Вместе с ними трапезовала и боярыня.

Старик все еще не вполне освоился со странной для него жизнью боярского двора.

– Чудно, – говорил он сожителям. – Да разве так можно? Всю улицу кормит. А боярыня-то сама-то зачем с нами? Чай, ей недостойно с холопами есть да мужиками. Правда, еда-то хорошая, а все же нехорошо. Чай, она здесь для порядку. У себя ест взаправду-то. Здесь вон она только корочку и жует, кажись.

– Не ест… А у себя-то она и подавно есть не станет… Не знаем, чем и жива, один хлеб только и ест да воду…