Крестный путь Аввакума кончался. Он был около своей Голгофы.

Наступило 1 апреля 1681 года.

День собирался быть веселым, солнечным. Заря была красная «ведреная»…

Морозило.

Келья Аввакума выглядела сегодня очень нарядно, опушенная голубоватым весенним снегом с кружевом красивых «ледышек» по краю крыши.

Да и внутри кельи как-то особенно, точно перед праздником, прибрано.

Точно ждут чего-то большого и страшного.

Аввакум на молитве – и самая молитва его ныне точно новая, тихая, молчаливая, торжественная, проникнутая восторгом, – не то восторгом скрытого страдания, не то восторгом близкой великой победы.

Аввакум отошел от аналойчика и стал прислушиваться.

– Стучат, – прошептал он. – Готовят. Печечку мне строят. Давно пора.

Измололась мука-то. Пора и хлебец Троице печь. Каравай Христов.

Аввакум уже получил сведения, что «огненная колесница» для него готова, – успел уже пережить и ужас, и муку, и радость ужасного известия, и мог шутить, как всегда…

– Пора, пора… Давно Господу свечечки не ставил.

Застучали дверью. Три стрельца вошли молча, точно стыдясь и пугаясь своего дела, и вывели Аввакума из кельи.

Хорошее, красивое было утро. Солнце только что начало подниматься на востоке, и его лучи окрасили в цвета радуги ледяные сталактиты по карнизам дома.

Снег лежит голубой пеленой, кое-где перерезанный черными узорами вчерашних ручейков, остановившихся за ночь. Кое-где сверкали, как зеркало, лужицы, покрытые тонкой ледяной пленкой.

В первый раз в жизни, кажется, Аввакум, по-детски любивший природу, не видит этого торжества молодой весны, этой красоты морозного весеннего утра.

Его глаза смотрели уже по ту сторону жизни, в ту страшную тайну смерти.

Невдалеке от ограды среди белых сугробов снега стоит новый, пятый сруб, и тоже белый, почти как снег, от бересты северной березы.

Среди сруба были врыты четыре столба, обложенные дровами, паклей и соломой.

Все было готово для великого «всесожжения». Аввакум посмотрел на сруб и издали перекрестил его.

У выхода из ограды уже стояли выведенные раньше Лазарь, Федор, Епифаний.

– Милые мои. Светы мои, – обрадовался Аввакум. – Вот и привел Бог увидеться. Слава Ему, милостивому. Удостоил… Посветим миру… Делами-то грешны, плохо светили, так хоть в смерти посветим… Светы мои… Ну, простите меня Христа ради.

Мученики поклонились друг другу в ноги и поцеловались.

– Пора будет! – громко прикрикнул стрелецкий сотник, «пристав». Громко, очевидно, для того, чтобы криком подавить рыдания.

Аввакум оторвался от Федора – и все пошли. Около сруба собралась толпа.

И странно было то, что толпа молчала.

Это было молчание больного и скорбного недоумения и ужаса перед противоестественным злым делом.

Не было плача и не было речей: им не было места рядом с этим острым напряжением смертного ужаса, стыда за совершаемое убийство.

Где-то зазвонили к обедне, и показалось, что и звон оборвался каким-то стоном.

– Ну, братия, идемте царские венцы ловить! – громко, резким голосом выкрикнул Аввакум.

Эти слова прозвучали торжественно, как литургийный возглас.

Он и его товарищи взошли на костер. Стрельцы быстро привязали осужденных к столбам....

Господи, приими грешных, как чистую жертву всесожжения… Приими, Господи.

Где-то внизу сверкнул огонек и быстро стал подниматься вверх по столбам.

– Господи… Батюшки, мученики, простите, помолитесь! – крикнул чей-то истерический голос и дал выход для всех.

Ужас и тоскливое недоумение разрешилось точно в одном общем рыдании.

Толпа рыдала вся… Какая-то женщина и парень рванулись к срубам. Их оттолкнули стрельцы.

Огонь быстро разгорался… Четыре тени закрылись облаком дыма. Но вот над толпой поднялась чья-то, казалось, чрезмерно большая нечеловеческая рука, сложенная для крестного знамения.

Это Аввакуму удалось, может быть, благодаря огню, освободить обгорелую руку, и теперь она резко вырисовывалась на фоне зарева.

– Братие, – прозвучал его восторженный звенящий голос, – тако молитесь! Коли таким крестом будете молиться, вовек не погибнете, а покинете этот крест, и город ваш песком занесет… Стойте в вере, детушки! Не поддавайтесь лести слуг антихристовых… Стойте…

Шум падающих бревен заглушил его слова. «Действо» приближалось к концу. Все три столба рухнули и похоронили под собой мучеников.

Четвертый столб еще стоял с минуту, – и иногда сквозь багровую дымку вырисовывалась рука.

Аввакум теперь мог не жалеть, что раньше не удостоился на теле своем печати страданий, как его товарищи, которые не могли бы проповедовать Распятого своими обрубленными руками.

Теперь его «целая» рука несла последнюю проповедь. Но вот рухнул и этот столб.

Через полчаса на месте сруба оставалась только груда угольев. Толпа в скорбном недоумении расходилась.

Крестный путь Аввакума был окончен.

Горящий огнем сожжен огнем, чтобы быть «светочем, светящим в темную даль веков»…

* * *

Аввакума не стало. Но прошли десятки лет, и около его смерти создался целый рой святых преданий.

Говорили, что когда он умирал и душа отлетала из тела, белый голубь вылетел из огня.

Говорили, что солнце спрятало свои лучи в минуту смерти.

И далеко во все концы земли разнесли щепочки от его костра и его кельи вместе с косточками других мучеников.

Аввакум был прав, когда говорил, что костры мучеников больше солнца светят в темные уголки земли и темные больные души.

Много душ осветил и согрел огонь его костра.

Прав он был тогда, когда говорил, что «из каждой золинки сожженных, из пепла, аки из золы феникс, вырастут тьмы тем христиан».

Из золы великого пустоозерского костра выросли не только тьмы верующих, но и великое дерево свободы.

Известно, что из крови мучеников вырастали фиалки. Зима Аввакума должна была дать золотую весну.

Недаром выросли подснежники на крыше его «могилы».

1909 г.