Снова полны улицы Белокаменной.

Сегодня должен «стать перед патриархи» Аввакум. Всяких сословий люди взволновались новостью.

Последние два года страдания мученика, его муки в Никольском и Пафнутиевом монастырях, его яркие послания и к царю, и к частным лицам заставили смотреть на Аввакума как на самую крепкую надежду старины, последнее спасение от иноземной греческой смуты.

– Стоялец наш. Кормилец… Что-то с ним еще сделают, – слышатся голоса. – Ребята, не пускайте его на Собор, силой не пустим… А то будет и с ним, что с Павлом…

– Каким Павлом? – спрашивает чей-то робкий женский голос.

– Что ты? Где родилась? С владыкой нашим Павлом Коломенским, с которым наши пошли против еретиков-то щепотников. Того чуть не на Соборе Никон убил… Манатею сорвал и без суда бил… Задушили невесть где потом. И эти убьют… Не пускать его да и все.

Разговоры вдруг смолкли.

Показались сани… Второй раз едет Аввакум по улицам Москвы в такой обстановке и в таких условиях.

Но это уже не тот Аввакум, какого везли в соборную церковь двенадцать лет назад.

Только глаза те же яркие, горящие глубоким внутренним, «потусторонним» светом.

Сгорбилась под тяжестью двенадцатилетнего креста спина, «бороздившая пороги Тунгуски», и ранее негустые волосы стали сплошь седыми.

Остались и кое-какие следы издевательской глумливой стрижки при расстрижении.

Волосы подросли, но все-же торчали кое-где странными и страшными клочьями.

Мы сказали – согнулась спина.

Временами, однако, Аввакум выпрямлялся. Это тогда, когда, очнувшись от какого-то мистического забытья, должно быть, внутренней молитвы, он обращался с речью к толпе, бежавшей за его санями.

– Стойте в вере, христиане… Не продавайте Господа Исуса. Не верьте грекам. Два раза они бумагой продавали веру папе и договоры с клятвой писали по-папски верить. Ныне третий и последний раз веру продают… Стойте. Тако креститесь, тако молитесь о спасении от папежской прелести…

Он поднял кверху руку с двуперстно сложенным крестным знамением. Зазвенели цепи и точно скрепили его проповедь своим звоном.

– Батюшка наш, не уезжай ты туда. Дай нам отбить тебя, уезжай ты от них, зверей.

Послышались вопли, плач.

Народ схватился за оглобли саней, не пуская лошадь.

– Пустите, детки. Не отнимайте у меня венца мученического. Подобает мне, как пшенице, быть измолотым зубами зверей, чтобы стать Богу чистым хлебушком… Пустите, – властно приказал мученик, и сани снова тронулись.

* * *

Столовая изба больших палат полна.

На своем богатом царском престоле сидел царь. Он был смущен и удручен. По-видимому, он переживал то же самое, что тогда, когда, вздыхая, бродил по усыпанным песочком дорожкам около Аввакумовой тюрьмы. Он чувствовал внутреннюю правду мученика, весь стоял на его стороне и в то же время боялся этих митр, проклятия этих чужеземных архиереев, которые ослепляли его своим патриаршим титлом и опутали, как Паисий, паутиной лукавой лести.

«Что они здесь? Разве дорога им наша старина? Верно говорят – только за сбором к нам и ездят. За полсорока соболей что хочешь проповедывать будут. Разве для них дороги наши святые, которые двумя персты молились? Не поймут они ни его, ни моей души»…

Так приблизительно тоскливо думал царь, но сказать, что хотелось, не смел, не решался да и не умел.

Он только ласково и точно извиняясь взглянул на вошедшего исповедника.

Аввакум трижды перекрестился и, потом повернувшись, до земли поклонился царю.

Макарий Антиохийский, как председатель, начал задавать «судные вопросы».

– Покоряешься ли ты, Аввакум, соборному решению Московского Собора? – был первый вопрос.

Аввакум взглянул на него точно с недоумением.

– Это того, где ты Христов крест, еже двумя персты креститеся, проклял? Где наших преподобных отцов и святителей Сергия чудотворца, Петра, Алексия и прочих обложил анафемой? Нет, не покоряюсь.

– Смотри, истине противишься, душу губишь…

Протопоп вспыхнул.

– Не истине противлюсь, а диаволу, который к нам от неверных сюда пришел. Да не радуйтесь, не пустим. Истина… Вы истину давно папежу продали. Знаем мы, два раза латинам душу продавали: в Моне-граде раз; во Флоренце два. Читали, небось? Книги те, – говоришь, – по истине правлены? А духу лукавому молиться по истине тоже? А иконам святым очи выкалывать и бить об пол тоже по истине?.. Ваша истина от диавола, «иже во истине не стоит»…

Макарий, видимо, искусственно выдерживая равнодушие, продолжал:

– А винят тебя, что ты московских попов оклеветал, будто они в Духа Истинного не веруют…

– А как я им поверить могу, что они веруют, коли они из Символа слово «истиннаго» без нужи выкинули? Кабы верили, зачем Символ портить? Символ испортили, персты сложили по-папежски, знамо, новую и веру приняли. Для старой новых Символов не нужно.

– Ты это говоришь, Аввакум, не по разуму… Не новшество – три перста, а старина. Вся наша Палестина, и серби, и албансы, и волохи, и римляне, и ляхи, – все тремя персты крестятся. Один ты, Аввакум, упрям и упрямством противишься, – не нам, но Духу Святому.

Что-то вроде улыбки скользнуло по устам Аввакума.

– Учители вселенские, – ответил Аввакум новым тоном углубленной грусти, – вселенские учители. Было время, когда мы у вас правды искали… Да время это прошло. Святые раньше страны мраком лжи повились, как дорога туманом в сырую осень. Знаем мы и без твоих слов, что вы креститесь как ляхи да римляне, но потому мы и не с вами. Рим давно упал и лежит, и не поднимется. Ляхи упали с ними же, и святую Церковь гоняют, и храмы православные жидам сдают, как кружала царевы, на содержание, внаем. Если вы с ними, как нам с вами быть? Да у вас, знаем, православие давно пестро. Коли раньше, когда еще только шли на вас измаильтяне, вы, чтобы от них спастись, папежу поклонились и папу дважды принимали, но ныне под игом Махметовым и паче ослабели. Не нам у вас учиться, а вам от нас правды искать. Мы, слава Богу, не под властью неверов… Никакого Махметки не боимся и истину вредить не нуждаемся. Покупать отступлением папскую милость и благословение не нуждаемся тоже. У нас Церковь не мятежна и не растленна, и православие чисто и непорочно. А Никон действом сатаны захотел Церковь порушить, над верой отцов надругаться. И вы зовете идти с ним. А мы паче хотим остаться со святыми нашими: с печерскими чудотворцами, с казанскими Гурием и Варсонофием и прочими, иже вси крестились двумя персты. Со святым Стоглавым Собором, который предал двумя перстами креститися, яко и Христос. Лучше нам со Христом, чем с вами и папежом.

– Святители, святители, – вмешался кто-то из русских. – Невежды были твои святители. Темные, грамоте не умели… Ты этим святителям поклонись, им Бог открыл разум книжный.

Автор «Винограда Российского» дал верную характеристику этой речи русского владыки.

Это было деяние Хама, обнажающего своего отца. Так отнесся к речи и Аввакум.

Ему стало стыдно за этих наследников престолов святого Макария, святых Петра, Алексия, Ионы, святого Стефана Пермского.

– Хороши вы блевать на своих отцов-то, – гневно выкрикнул он. – Они на кресте подвигом да страданием истину познали, а не из философий бесовских… Да и в книгах несмыслен не был Макарий-то, что на Стоглавом был, – все книги, чтомые в Русской земле, собрал и прочел. Мудр был и учен. А паче всего чистые сердцем были и Господа зрели духовными очами. Ради любви им Бог себя открывал, ибо «Он любы есть». А вы что увидите, когда очи гневом, злобой запорошило, кровью мученической затуманило?

Аввакум вдруг оборвал:

– Да что с вами?! Воистину – «стена небеленая»… Отрясаю прах от ног своих, по Писанию. Лучше один, творящий волю Господню, чем сонм беззаконных… Господь, смилостивься над ними. Просвети.

Он повернулся и, шатаясь от волнения, пошел к выходу.

Питирим, кажется, самый горячий и несдержанный на Соборе, окончательно потерял самообладание.

Он забыл, что он епископ, «образ Христов имать», образ Христа, который был кроток и незлобив сердцем.

– Слышите, как он архиереев бесчестит? Дьяк, загради ему уста…

Дьяк Иван Уваров сильно толкнул протопопа.

Сами архиереи соскочили со своих мест и кинулись к Аввакуму. Кто-то ударил в щеку…

С нервной силой Аввакум отбросил дьяка и почти весело, с ноткой презрительной иронии, обратился к «толмачу», архимандриту Дионисию:

– Слышь-ка, Денис, скажи-ка патриархам. Апостол Павел сказал: «Таков нам подобает архиерей: непорочен, незлобив», а вы? Как вы литургисать будете, человека убивши?

Архиереи опомнились и сели.

Но Аввакум уже не в силах был стоять. Подъем духовной энергии не мог более держать тело, ослабленное тюрьмами, бороздившее пороги Тунгуски, ослабленное целыми годами голода.

Он, обессилевши, упал на пол.

Однако и здесь он все-таки добродушно шутит, оправдывая свою немощность.

– Посидите вы, а я полежу, – говорит он патриархам. И в самом деле, может, не совсем доброй волей лег на полу…

Вполне понятный упадок сил вызвал, конечно, бунт среди сидевших на коврах судей.

– Мужик. И патриархов не чтит. Дурак протопоп.

– Верно, верно, – отвечает с пола мученик… – Мы глупы, юроды Христа ради. Вы умны. Вы славны, мы бесчестны, вы сильны, мы немощны. Вы на золоченых престолах сидите, мы в острогах гнием грех наших ради. И ноги нас не носят по грехам нашим.

Оригинальная, яркая речь тронула даже кое-кого из судей.

– Прав ты, Аввакум, не можем с тобой спорить, – сознался один из судей, чудовский келарь Евфимий.

И, чтобы покончить спор, «повели на цепь»…

Так кончает со своей добродушной иронией рассказ о суде на Соборе сам Аввакум.

Цепь всегда была последним аргументом против речей Аввакума. И теперь путь уже приближался к концу.

Аввакума ждала последняя путина, последнее прибежище – Пустозерск.