Много воды утекло за то время, пока Аввакум блуждал по льдам Даурии. За эти годы пал Никон.

Выросшая из его дела смута наконец испугала даже царя. Кровь замученных около царских келий патриарха-честолюбца вопияла к небу. Требовали отмщения и те дела, происходившие в келиях святейшего, о которых, по апостолу, «не леть глаголати».

В то же время имел основание гневаться на патриарха и лично царь.

Необузданное властолюбие патриарха, его угрозы и анафемы, а может быть, и иной «тайный грех» патриарха перед царем вырыли бездну между двумя «друзьями».

Самовольное оставление престола дополнило чашу. Никон был накануне низвержения суда.

И вот в это-то время снова оказался в Москве Аввакум. Понятно, как должны были встретить здесь исповедника.

Ему стоило только протянуть руку, чтобы посыпались всякие почести и благостыни.

«Приняли яко ангела Божия».

Предлагали духовничество, должность справщика. Осыпали деньгами.

«Тот десять рублев. Тот двадцать. Ртищев шестьдесят в шапку всыпал. Сам царь кланялся при встречах низехонько-таки и о здоровьи спрашивал». Но, принимая мученика так, от Аввакума желали компромисса, уступок.

Требовали, чтобы Аввакум не ворчал.

Этого не мог сделать пророк. Он не мог продать правду за чечевичную похлебку.

Помолчав с полгода, пока пригляделся, Аввакум снова заговорил страстно, безудержно, без оглядок.

Он докучал и царю, и сильным мира сего. «Гной расшевелил и еретиков посрамил».

И около пророка собирались тысячи. Влияние его росло. И вот естественный конец. От царя приказ:

«Власти на тебя жалуются. Церкви-де ты запустошил. Поедешь в ссылку опять».

И через полгода по возвращении из Сибири Аввакум оказался на Мезени, откуда вернулся в Москву вскоре, но только для нового заточения.

Аввакума расстригли и тайно, боясь народа, как когда-то фарисеи и книжники, гнавшие Христа, окольными путями отвезли в Никольский на Угреше монастырь.

Тяжело было Аввакуму здесь.

Хуже всего новая разлука с детьми, загнанными в далекий северный край.

«Дети душу мою измучили, – жаловался царю мученик, – и то двое в Сибири смерзли. Остальные погибнут… Детей жалко».

Но и самому ему было темно в Угреше.

Позади была в его памяти тяжелая церемония лишения сана.

О ней долго не мог вспоминать Аввакум иначе как с мукой и дрожью. «Мало им, – жаловался он, – что бороду отрезали и власы остригли, как у девки непотребной, – всего оборвали собаки; оставили хохол, как у поляка на лбу».

Впереди?.. Впереди виделся еще ряд терзаний и мук.

Иногда сверкала надежда: царь, видимо, томился совестью. Он чувствовал правду Аввакума и готов был сознаться в грехе перед ним. Но «вороги» мешали.

Один раз Аввакум видел царя из своей тюрьмы.

Царь, видимо, хотел пройти к нему. Даже песочка для него насыпали. Долго бродил он хмурый, измученный около тюрьмы, вздыхал, колебался. И, наконец, ушел.

Надежда у Аввакума стала гаснуть.

Только сильный дух да молитва поддерживала мученика и даже творила чудеса.

Одно из таких чудес было чудо, совершенное любовью мученика над душою его тюремщика.

* * *

Светлый праздник.

Ликуют и смеются колокола. Радостным красным звоном поют они о воскресении.

И природа – новорожденная весна – ликует вместе с людьми, празднует победу Победившего смерть. «Солнышко играет».

В келье Николо-Угрешского монастыря, где заперт Аввакум, невесело. Да и колоколов не слышно почти.

Никогда не жилось Аввакуму так тяжело. Никогда не был он так близок к ропоту, как в эти дни.

Даже в Братском остроге было лучше.

Хоть дышать было чем; здесь нечем. Окна и двери забиты, так что неоткуда пройти «вольному духу».

Хоть задыхайся. И солнышка не видел давно.

И эта духота в смрадном воздухе временами сменялась жестоким холодом.

Зуб на зуб не попадал. Железные оковы жгли как огонь, обжигали кровавые ссадины.

Сегодня, впрочем, не холодно. Но от весеннего многоводья промозгло все, сыро. Вся солома мокрая.

Но не беда бы и это… Праздника захотела душа, звона колокольного. «Попрошу Никодима хоть часок на воле. Чай, пустит ради праздника».

Никодим, келарь и тюремщик Аввакума, когда-то был очень мягок и ласков с Аввакумом. Но последнее время зверем стал. Хуже не надо.

Оно, впрочем, понятно… Пригрозили ему самому цепью за то, что за «колодником» плохо смотрит, мирволит.

Не раз присылали наказ глядеть строже, «беречь накрепко с великим опасением, чтобы не убежал, и отлички от колодников не делать».

Вот и сейчас идет Никодим.

И жалко ему «святого человека», а что поделаешь?

Вчера заходил – он, Аввакум, в забытьи лежал и не видел его. Теперь встал.

Поставил Никодим снедь.

– Никодимушка, – вдруг обратился к нему колодник, – выведи ты меня ради Христа на солнышко. Дай с воробьями Христу Воскресшему порадоваться. Ныне всякий червь радуется… В тюрьмах вчера был царь-батюшка. А я гнию тут.

Выведи…

Никодим торопился скорее уйти от искушения. И жалко ему, и страшно. Тяжело отказать. В самом деле, за что гниет в этой соломе червивой человек?

За что здесь даже в Светлый день? А нельзя ослабить, нельзя. И Никодим решительно пошел к двери.

– Не можно. И не проси, – крикнул он и от боли душевной, от скорби озлобился, даже ударил Божьего человека.

– Ну, ну, не сердись, Никодимушко, – шепчет узник, – нельзя так нельзя. Ты человек подневольный, боязливый. Ну, прости, ради Христа, что в грех ввел, разгневал в Светлый день… Миленький ты мой.

Никодим ушел. Но эти последние слова стояли перед ним точно написанные огненными буквами.

А сзади слышалось пение:

– Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи, – пел слабый старческий голос, – простим вся воскресением.

Никодим встал за дверью и слушал. А Аввакум пел новое:

– Сердце мое и плоть моя возрадовашася о Бозе живе… Господь – спасение мое и Утешитель мой, кого ся убою.

Ушел Никодим, но и в келье преследует его лик мученика.

Тайна воскресения его души совершилась.

«Святой человек, святой», – мечется он ночью на кровати.

Утром застали его совсем больным, не то в нервной горячке, не то еще какой болезнью одержимого.

– К Аввакуму идите. Попросите, чтобы молился, – попросил келарь.

Встал через несколько дней и пришел в темницу Аввакума новый, воскресший.

– Пришел ко мне, – рассказывает Аввакум в своих записках, – ноги целует. «Блаженна, – говорит, – обитель, таковые имеет темницы. Блаженна темница: таковых имеет страдальцев. Блаженны и узы». А потом спросил: «Как велишь быть, здесь или в пустыню идти?» Я велел остаться здесь и хранить хоть втайне, если сил нет, отеческие предания.

С этого дня Аввакуму стало легче.