По рассказу одного из казаков отряда Пашкова

Ехали мы по Тунгуске-реке в Даур. И были под началом Афанасья Пашкова.

Злой человек и неправедный. Много нам пришлось с ним слез пролить.

В Енисейском городе привели нам попа – худенький, маленький, а лицом точно пророк Божий. И глядеть ему в глаза – страх берет. Точно уголья… И грешную душонку палит, как огнем.

Около него совесть просыпается.

С ним жили и дети; заморила их дорога. Точно цыплята к матери жмутся…

Хворенькие да слабенькие, шестеро…

И послал нам Бог в протопопе (он протопоп, Аввакумом звать) – защиту… На днях злодей Пашков Ивана да Прокопья батогами избил: плохо-де рыбу распластали.

Аввакум, слуга Божий, против его стал. Воистину огнем горит…

– Человече, – говорит, – Бог тебе людей вверил, а ты измываешься. Побойся суда Божьего… Недалеко у дверей стоит… Он верхний Господин и тебе, и им… Смотри, плохо будет на Божьем суде.

Афанасий распалился… Бить его велел, а он одно:

– Меня бей, а их не тронь… Народ они безответный.

И возненавидел его, видать, Пашков, – а он одно: за нами как отец ходит – спаси его Христос.

Едем мы страной дикой. Горы высокие… Утесы точно стены стоят…

Страшно… И птицы всякой пропасть. И куряты индейские, и бабы, и лебеди, и гуси, и утки. А мы с голоду пухнем… Холод… Одежда у всех оборвалась. Обувки нет. А сверху льет. Дрожим… Протопоп сам промок до костей. В бурю протопопица еле ребят из воды потаскала, а о себе не помнит.

С ними хворыми возится… Кто-то ему крупы дал в Енисейске: где бы на семью беречь, а он нам кашу сварил…

Угощает:

– Ешьте, – говорит, – миленькие, теплее будет.

И протопопица тоже добра не жалеет.

– Господь, – говорит, – пошлет… Вон вы застыли как…

А Пашков на протопопа еще больше палится… Хотел Аввакума на берег выкинуть со зверями витать.

Он ему, Аввакум, письмо написал: пристыдить хотел. Да разве пристыдишь?..

Взяли протопопа на его, Пашкова, дощеник.

И били бедного… Кнутом дали семьдесят два удара… А он только молитву творит… Только под конец сказал:

– За что-де меня бьешь?.. – да и упал. Я от жалости как дите плакал.

А ему руки и ноги сковали и на беть кинули… (так перекладину зовут в барке). Дождь идет… Холод… На него льет всю ночь, – а прикрыть не велят…

За нас страдает человек Божий.

А наутро еще сделали злее… Приехали мы на большой порог, Палун звать…

Аввакума из лодки взяли – да волоком по камням и тащут за чепь…

Обмер совсем… Еле отошел, мученик.

Я после ему говорю: «И как ты, мол, терпишь?»

А он мне: «Ничего… Тяжко гораздо. Душе добро. Помятуй слово. Сыне, не пренебрегай наказанием Господним, ниже ослабей, от Него обличаем. Его же любит Бог, того наказует; биет же всякого сына, егоже приемлет. Аще наказание терпите, тогда яко сыном обретается вам Бог. Аще ли без наказания приобщаетеся ему, то выблядки, а не сынове есте…»

И я замолчал…

Пришли мы в Братский острог. Попа в тюрьму кинули… Покров прошел.

Студено гораздо, а его, как собаку, на соломе бросили.

Я раз сторожил его, свежей соломки принес. А та сгнила.

Увидел я его – страшно стало. Что сделали злодеи? После Палунского порогу спина у него гнила, вся в язвах… И лежать на ней было нельзя.

Спросил его: хоть кормят ли, мол.

– Как, – говорит, – придется. Что собачка на соломке лежу: коли накормят, коли нет.

Да еще на мышей жаловался… Доняли, а отогнать нечем. Мало того что над ним измывались… Сынишка к нему прибрел побывать… Не допустили… В сырой тюрьме продержали всю ночь, обморозили ребенка и назад прогнали. А батюшка только молится… По ночам загляну ему в палатку: стоит на коленях. И от лица свет… А на ногах стоять цепь коротка.

С весной пошли мы дальше. Я опять на ту лодку попросился, где Аввакум.

И снова у него с Пашковым свара пошла. Злые люди завелись – Василий да Петра: своих же перед ним обносили.

Велел Пашков трех стрельцов на стоянке за реку перевесть да там и привязать голых: комарам да мошкам. А их там тучи. И одетым невмочь.

Узнал протопоп да и отвязал их. И с воеводой шибко поговорил.

И опять его побили… Василий бил палкой. Еле не побил до смерти. И на эту весну еще больше узнал я отца святого.

Нам от Пашкова было житье еще хуже.

Голодовали очень… С голоду мерли… Падаль звериную ели… Что волк не доест, мы доедим.

Траву, коренья ели, а то и сосну. Кобылятину ели и падаль кобылью.

Огневица многих взяла. А тут еще бьют кнутом да батогами. Одежонки нету.

А протопоп! Воистину Филарет Милостивый!

Сам бог… Ноги сини… От нужи два сынишки померзли.

А он только Бога хвалит. Протопопица однорядку продала за четыре мешка ржи… Много ли хлеба, а и нам уделяли… Сами с травой ели из-за нас.

А то пришлет что боярыня Пашкова: мучки, овсеца, а то из корыта курьего корму.

Он и нам от голодного своего достатку дает.

А больше всего душе нашей в нем была отрада.

У больных часами сидит. Плачет да беседует ласково. Писание святое читает, о святых да мучениках. Как они за веру стояли, да как из их крови цветы росли. И сам плачет, и мы. Многим последний час облегчил. А многим и помог, чаю я, молитвами да Святыми Тайнами.

Маслицем помажет. Щец даст с подбойкой. И матушка Настасья Марковна его стоит.

С Нерчи гололедицей ехали на нартах.

Лошади скарб везли, а мы пеши.

Скользко. А от лошадей отстать нельзя…

Обуви нету – так, не знай что вместо сапог. Ноги лед режет.

…Идем. Протопоп с протопопицей идет. На санях место было: так одного хворенького посадили. Измучились. Ну, Настасье Марковне верно тяжко стало:

– Долго ли, – говорит протопопица, – мука сия будет?

А он:

– Марковна, до самой смерти.

А Марковна только вздохнула:

– Добро, Петрович, ино еще побредем.

И побрели ранеными ногами по льду.

А с Пашковым у протопопа с Игреня озера мир настал. Младенец заболел у боярыни. Она к колдуну было, а Аввакум на нее осерчал. И младенцу стало худо. И ручки, и ножки отнялись.

Прислала боярыня прощенья просить. И больного привезли. Я тут увидел, как батюшка на зимовье мотается, горюет…

Протопоп наг, одежонки нет, на печи лежит; берестой прикрылся. Матка в печи. Дети – кто где. А сверху каплет. В потолке-то щели. Зимой небушко видно.

Встал батька. Зла не помнит, помолился, и оправился малец.

Вот тогда Пашков и помягчел. Да ненадолго. Снова его бес опутал.

Поехал я с Еремеем Афанасьевичем, Пашкова сыном, передовым отрядом. Еремей протопопу был друг и за него отцу говорил часто: зачем, мол, протопопа бьешь?

Один раз отец сгоряча три раза в него стрелял за заступу. Да пищаль осеклась.

Сам после плакал и у Аввакума прощения просил… Не трогал дня два. И теперь, когда мы ушли, жалел Еремей: «Замучает отец протопопа-то».

А нам с отрядом пришлось худо. Всех за малым остатком побил враг; а мы, что остались, заблудили по горам-то да лесам… А утесы каменные, – смотреть страшно. Зверье кругом. Да люди враги – тоже звери.

Семь дней бродили и напоследок выбились из силы. Пали на снег да вопим: «Прими, Господи, души. Избавь от мук». Поскорее бы только.

Забываться стали… Обмерзать.

Да тут не то въявь, не то в бреду, не то во сне, – не знаю, около смерти уж были, видим и я, и Еремей: человек идет, ласковый видом… Точно в облаке светлом… Глядим: Аввакум. И как всегда, сгорбленный, без сапог. А светлый.

Благословил да дорогу нам показал… Мы идем, а он впереди, точно «столп облачный».

Опамятовались: выбрели.

Приехали к стану… Идет Еремей со мной – всего сам-друг только и остались.

Видим, два казака Аввакума тащут. Палачи.

А у Пашкова уж огонь разложен: хотят протопопа пытать. Нередко у воеводы огнем людей жгли. И после этого огня мало кто жив оставался. Да и дело из-за того пошло: за одного стрельца Аввакум встал, коего Пашков огнем пытал…

И из-за чего: курам смех… За то, что тот с голоду падаль ел… Точно он от прихоти.

Так вот, Еремей палачей погнал и попа спас. Не он, а Бог, ведомо.

* * *

Десять лет мы блуждали в Даурии, но потом вывел Бог. Пришел приказ на Русь ехать… Пашков вперед поехал, а я захворал… И всех больных, да раненых, да старых протопоп подобрал.

Воистину человек без злобы. Говорил я, что больше все Василий да Петр и на него, и на нас ябедничали. Негодные люди. Ябедники и заболтуи.

Василий этот после Пашкова тут остался. С последним отрядом.

Так его за ябеду убить хотели с Петром. Протопоп его на коленях отмолил…

Плакал, «простите, мол, его Христа ради».

А приказчику за него выкуп дал – Кормчую книгу отдал.

А Петра ему не уступили, как он ни молил: досадил он очень.

Убежал Петр от верной смерти в лес. Укрывался там двое суток, а потом, плача, к протопопу кинулся. Где в лесу укрыться: с голоду сдохнешь.

Мне-то протопоп доверял: «Куда бы его деть», – говорит. А за ним погоня.

Надумал Аввакум. Положил Петра на дно баркаса. Постелю постелил да и велел Марковне да Аграфене дочери лечь.

Пришли люди. Кричат: «Давайте Петра. Здесь он». Везде искали. Протопопицу не тронули.

– Матушка, опочивайте, – говорят, – натерпелись вы горя и так. Отдохните.

Ищут. Я молчу.

А протопоп говорит:

– Нету его у меня.

А про себя молится: «Господи, прости грех мой». Так и спас врага своего лютого.

– Если бы, – мне говорил после, – друг был, может, и не солгал бы я в те поры, Христа боясь. А недруга как не спасти. На душе его грехов-то сколько. Покаяться ему надо.

Долго мы из Даурии плыли… Верст с двадцать тысяч будет.

Место красное… Горы высокие… Поселы есть; русские живут, и богато… На верху гор палатки и повалуши, врата и столпы, ограда каменная и дворы – все богоделанное. Лук на них растет и чеснок сладок зело. Там же растут и конопли богорасленные, а во дворах – травы красные и цветы благовонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей – по морю яко снег плавают. Рыба в нем – осетры и таймени, стерляди и омули, и сига, и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великие в нем…

И ехать нам вольготнее.

Припасу много на дороге дают протопопу, а он нам. Ехать сытно и жирно.

Только протопоп скорбит.

И паки не знаю, кому дивиться: Аввакуму или Марковне?

Приплыли мы в русские города. Вижу: печален Аввакум… Видит он – множится никонианская ересь… И зовет его ревность по Богу идти да проповедовать. А детей жалко. Помрут без него голодом.

Молчит целыми днями.

Вот слышу раз – спрашивает его протопопица:

– Что с тобой, Петрович? Или занедужил?

А он ей:

– Зима еретическая на дворе. Проповедовать надо против волка, а вы меня связали.

Протопопица всполыхнулась… Не обиделась, нет.

– Что ты, Петрович… Иди, куда велит… Христос нас не оставит… Силен Господь. А ты дерзай… Не оглядывайся назад-то: вперед иди и учи. Я тебя благословляю.

И с той поры он всюду обличал новую окаянную прелесть: и в Енисейске, и в Тобольске, и в Верхотурье.

Как приехали в Верхотурье, возблагодарили Бога. Опасно было ехать. Многих русских тогда перебили башкиры и татары. А теперь дома – Русь началась.