– А я говорю тебе, профсоюз московской скорой не дееспособен! Я была профоргом в своем городе, и у нас эта организация действительно людям помогала.

– Тань, хватит, пожалуйста. Ты понимаешь, что я воспринимаю ваши наезды на профсоюз как личное оскорбление. Если можешь посоветовать что-то по делу, валяй. Я с удовольствием выслушаю и приму к сведению. Но от того, что вы все бесконечно хаете тех, кто как минимум проводит ваш любимый турслет, ситуация в лучшую сторону не изменится.

– 119, вызов, 119, – голос диспетчера, отталкивающийся от динамика селектора, эхом прервал нашу перепалку.

– Сорок лет, живот болит, в Капотне, – пока мы шли в машину, задача прилетела на планшет вслед за голосовым призывом. Я негодовала. Точнее сказать, злилась. С тех пор как вышло так, что я приняла нештатно-общественную должность профгрупорга подстанции, Таня была далеко не единственной, от кого пришлось выслушивать, мягко говоря, неприятные вещи о профсоюзе. В лифт зашли молча. Я знала, что следует оставить отвратительную дискуссию и сосредоточиться на работе. «Господи, дай мне сил и спокойствия».

На девятом этаже дверь в нужную квартиру представилась деревянно-обшарпанной. Внутри было на удивление чисто, но каждую из трех комнат наполняло большое количество спальных мест. По жесту поджарого мужчины мы прошли в дальнее помещение. Без лишних объяснений я сделала вывод, что квартира работает хостелом для рабочих МНПЗ[129], часто приезжих, и вахтовых.

– Что случилось, рассказывайте.

– Живот болит и третий день стула нет. Но я и не ем толком ничего, аппетита нет.

– Где именно болит живот, выше пупка?

– Нет, вот здесь, – больной показывал на область в самом низу живота справа. Обычно мужчин в этом месте тревожат движущиеся из почек камни.

– Понятно, ноги согните в коленях, пожалуйста, и пока уберите подушку.

– Здесь больно? – я начала пальпацию с небеспокоющей стороны, слева.

– Нет. Аа-а-ай, – когда поднялась вверх в эпигастрию[130], больной поморщился от боли. Живот был действительно напряжен. Незначительно, но определенно. В связи с болью в эпигастрии отвлеклись на ЭКГ[131]. Без патологии. При ректальном осмотре норм. Температура 37,2. Таня сидела у входа и задумчиво наблюдала за моими действиями.

– Так. Давайте еще раз. Тошноты, рвоты не было? По животу не получали, не падали? Раньше так никогда не болело?

– Нет.

– Аппендицит не вырезали?

– Нет, нет.

– Так больно? – я натянула на живот майку и штрихообразными движениями несколько раз провела рукой сверху вниз.

– Чувствительно.

– Повернитесь на левый бок, ноги к животу. Так. Что-то меняется?

– Не могу сказать, что больно, неприятно.

– Хорошо. Теперь спиной ко мне.

– А-а-а, вот так больно, – мужчина среагировал на поколачивания по правой поясничной области.

– Как мочитесь? Не затруднено, не болезненно? – пошла дифференциальная диагностика аппендицита и почечной колики.

– Нормально абсолютно, как обычно.

– Так… Скажите, а было такое, что живот болел вот здесь сверху, по центру, а потом боль вправо ушла?

– Сложно сказать. У меня после того, как вы потрогали, уже везде болит.

– Окей. Давайте крайний симптом посмотрим и больше не будем вас мучить. Нужно встать на носочки. Да, вот так. Чуть дальше от кровати отойдите, пожалуйста. И теперь надо весь вес своего тела как бы на пяточки уронить, – я продемонстрировала движение, и больной повторил.

– Ух ты… – а дальше мужчина смачно выругался, – простите. Больно очень.

Я посмотрела на рыжую красавицу Татьяну. От брани по поводу профсоюза не осталось и следа. Наши чуйки сплелись воедино, и без лишних обсуждений мы приняли решение о госпитализации больного с редко подтверждающимся диагнозом «острый аппендицит».

– Слушайте, больно очень, сил нет. Может, укол какой?

– Нельзя! – в один голос выпалили мы с рыжей. – Клиническую картину сломаете.

– Кстати, вы обезболивающее не принимали до нас?

– Нурофен ночью. – Мы переглянулись еще раз. Та самая картина на фоне обезбола уже смотрелась как сквозь тусклое стекло[132].

– Как же больно, – мужчина то присаживался на колени, то ходил из угла в угол. Беспокойное поведение, характерное для почечной колики.

– Может, вторым диагнозом? – Танька посмотрела на меня в поисках одобрения.

– Я бы так и сделала. ХЗ, что здесь на самом деле.

Когда ответственная по бригаде запрашивала место, а я, размахивая руками, объясняла мучающемуся, как опасно сейчас применять обезболивание, в комнате нарисовалась группа поддержки. Один из двух высоких мужчин смерил меня оценивающим взглядом и промурчал:

– Вы прекрасны.

– Спасибо, конечно, – я нахмурилась. В такие моменты стараюсь быть твердой, чтобы не провоцировать мужчин, не давать повод. – Но нам помощь нужна. Проводите его вниз?

– Конечно.

– Замечательно, тогда вперед.

В машине больной продолжал метаться.

– Точно почки.

– Точно, да не точно. Сейчас приедем, пусть разбираются.

– Аппендицит, значит? Уверены? – в приемном отделении крупный хирург восточного происхождения насупил широкие брови.

– Не уверены, но похоже, – снова в один голос заметили мы с Татьяной.

– Думаю, урологам достанется, – констатировал богатырь и ушел.

По традиции на следующей же смене я написала больному на предварительно сохраненный номер телефона. Через час пришел ответ: «Здравствуйте. Аппендицит. Прооперировали. Спасибо вам большое».

– Йе-е-ес! – когда рассказала Танюшке, мы по-братски «дали пять» друг другу. – Вот что значит бригада. А на счет профсоюза, Юль, не обижайся. Я тебе накидаю идей. Только сразу меня не бей, пожалуйста.

Аппендицит – это заболевание-хамелеон. Он проявляется очень разнообразной клиникой. Боль может быть даже слева, при соответствующем анатомическом расположении. Развивается и созревает негодник от нескольких часов до нескольких недель. Иногда прячется от УЗИ и удивляет хирургов при непосредственной встрече. С другой стороны, не очень объективно любую, зачастую функциональную боль в животе принимать за аппендицит. Золотую середину верности догоспитальной диагностики может вывести только внутренний навигатор. Голос совести, помноженный на глубокую интуицию.