Отчаяние.

Это такое тяжелое чувство… Словно ты несешь на своих плечах всю тяжесть мира и в то же время абсолютно лишаешься возможности чувствовать. Тебе постоянно хочется кричать, как сумасшедшему, и бежать прочь от этого ощущения.

В сердце зияет рана, но нет мази, которая могла бы ее залечить. Как когда-то сказал Мевлана[42]: «Даже если говоришь: «Я умер!» – все равно продолжаешь жить»[43]. Именно здесь селится отчаяние. Ты наполняешь легкие обжигающим нутро кислородом и чувствуешь, что задыхаешься. Руки и ноги не держат. А если бы и держали, то все без толку.

Прошли минуты с того момента, как небо обрушилось на наши головы. Молния, почувствовав боль в наших сердцах, ударила, созвучная крикам наших душ. Капли дождя, словно пули, ударявшиеся о крышу машины, издавали резкие звуки. Я дрожала, но отнюдь не от холода.

Я чувствовала себя огромным океаном. Во мне жили десятки существ и десятки бьющихся сердец. Все они были частью тех людей, которых я любила и ценила. Некоторые из них пытались дышать вместе со мной, другие же притаились в самом отдаленном углу, ожидая смерти.

Омер казался небольшим одиноким холмом, который стоял в одиночестве. У него не было других соседей-холмов или хотя бы тропинки к ним. Словно безымянная куча песка, он остался совсем один, ожидая, что его вскоре затопят или он обратится в пыль. Со временем этот холм должен был исчезнуть с лица Земли.

Я хотела держать его за руку. Мечтать вместе с ним, строить планы на будущее. Но я знала. Знала, что настоящая любовь приходит в сердце человека лишь единожды. И что он похоронил себя вместе со своей любовью.

Мы с Омером сидели в машине перед въездом на кладбище. Я не понимала, крылась ли причина в дожде или он просто не был готов выйти из салона. Хотя я тоже не чувствовала в себе готовности сделать это, поэтому не жаловалась на затянувшееся ожидание. Я знала, что, знакомя меня с женщиной, которую любил, Омер заплачет, обнажив свои самые глубокие раны. Я не была уверена, что смогу спокойно спать после того, что увижу в его глазах.

Ожидание казалось наилучшим вариантом. Я стала рассматривать красный лак на своих ногтях, который так и не успела стереть со вчерашнего дня. Возможно, дело было в том, что мы находились у кладбища, но этот красный цвет, цвет крови, напомнил мне о смерти. Вот почему я тут же начала соскребать лак. Я, словно ребенок, наивно полагала, что от этого мне станет легче.

– Она говорила, что любимая погода ее матери – дождливая и облачная, прямо как сейчас. – Голос Омера внезапно прорезал тишину. – Она потеряла ее в такой же дождливый день… А сама она любила, когда солнце стояло высоко в небе и пахло летом. Я потерял ее, когда тепло солнца обжигало мне кожу, – закончил он, и его слова острым ножом вспороли мое нутро.

Переведя на него взгляд, я ощутила себя так, словно мне один за другим наносили удары. Капли дождя, попавшие в салон машины, мочили Омера, но он даже не обращал на них внимания. Он сделал две длинные затяжки, а потом с такой силой выдохнул дым, будто пытался таким образом изгнать боль.

– Мне самому нравится осень. Люблю смотреть, как опавшие листья накрывают город, на серую погоду, когда вот-вот пойдет дождь. – Он медленно развернулся ко мне, и наши глаза встретились. На его лице появилась горькая улыбка. – Сколько осеней уже прошло? Может быть, моя судьбоносная осень еще впереди.

Я не могла сглотнуть ком в горле.

Понимание, что Омер хотел умереть, испугало меня. Я много раз желала собственной смерти. Когда горечь от потери матери и отца становилась совсем невыносимой, я поднимала ладони к небу, моля Аллаха забрать и меня. Но я никогда не думала сделать это собственными руками.

Однако Омер явно об этом думал.

Я представила его осенней ночью, стоящего на коленях у могилы Хале, держащего пистолет у своего виска, со слетающей с его губ шахадой[44]. Именно это пришло мне в голову, когда я посмотрела в его темно-карие глаза. Он ходил по краю. Казалось, в любой момент он мог либо случайно упасть в бездну, либо сам сделать шаг в пустоту.

Кровь словно застыла в моих жилах, а холод распространился к самому сердцу. Перед глазами тут же предстала картина, как я плачу у его могилы, потому что без Омера мне больно. Но вместе с тем какая-то часть меня была бы счастлива от понимания, что он воссоединился со своей женой и ребенком.

Он быстро докурил сигарету и принялся за новую. Дождь постепенно утихал, и Омер выглядел таким же безнадежным, как и я.

Неужели так происходит всегда?

Неужели каждый раз, когда он приезжает на могилу, ему настолько больно? Неужели он всегда выглядит таким беспомощным в эти дни? Неужели он каждый раз так же сидит в машине и часами смотрит на кладбище глазами более бездушными, чем у мертвеца?

Прикусив щеку изнутри, я попыталась справиться с нахлынувшими эмоциями, потому что внутри машины стояла мертвая тишина – как и подобало месту, где мы находились.

Мы просидели так еще пару минут. Пока Омер докуривал третью сигарету, я боялась пошевелиться. Я сидела, не смея двинуться ни на миллиметр, словно одно это могло еще больше его расстроить. Когда он пошевелился, я повернула голову в его сторону. По его стиснутым челюстям и тому, как сильно он сжимал руль, я понимала, насколько ему тяжело. Он глубоко вздохнул.

– Ты готова? Дождь уже прекратился, – произнес он, и в его голосе я услышала щемящую тоску.

Я лишь кивнула в ответ.

– Хорошо, маленькая пташка, пойдем, я познакомлю тебя с любовью всей моей жизни, – горько сказал он и открыл дверцу машины, впуская в салон ветер.

Я замешкалась, наблюдая, как он, бросая вызов сильным порывам, поправлял воротник своего кашемирового пальто. И, к своему стыду, пожелала, чтобы Каран сейчас был рядом. Если бы он находился со мной, держал меня за руку, все было бы проще. Но он оставил нас, потому что не хотел проявлять неуважение к Омеру. Он все сделал правильно. Потому что мы сделали бы Омеру только хуже, находясь рядом друг с другом, счастливые от любви. Ему мучительно было бы видеть подобное и вспоминать о собственной боли. Мы не хотели еще больше увеличивать его страдания своим присутствием. Как будто что-то могло усилить его чувства…

Когда я собралась открыть дверь, Йигит меня опередил. Я поблагодарила его и сильнее закуталась в пальто. Приехав в Стамбул, мы как будто привезли с собой холод, зиму и мороз. Сильный ветер толкнул меня в спину, и я подошла к Омеру, ожидая, пока он укажет направление. Не глядя в мою сторону, он кивнул вправо.

– Там дорога менее каменистая. Лучше туда, – сказал он и направился первым.

За столько лет он выучил все дороги на этом кладбище, как свои пять пальцев. Мы какое-то время шли молча. В один момент я почувствовала, как он замедлил шаг, чтобы я смогла его догнать, и тут же ускорилась. Поравнявшись, мы продолжили идти, глядя прямо перед собой. Словно заключив обет молчания, мы двигались по знакомой ему дороге плечом к плечу.

Долгое время кладбища были для меня недоступны. Конечно, тогда я еще не знала, что могилы моих матери и отца пусты. Каждый день я молилась, чтобы имена моей семьи были указаны на одной из этих могильных плит, чтобы я могла с ними воссоединиться. И теперь я пришла сюда, чтобы встретиться с Хале. Я знала, что, как только мы покинем это место, в моем сердце навсегда поселится боль. Вот почему мои ноги так и норовили повернуть назад. Я боялась даже представить, что сейчас чувствовал Омер.

Когда мы вышли на длинную, узкую тропинку, Омер пошел впереди. За нами следовало еще несколько человек, но они все же соблюдали дистанцию и находились в отдалении.

Каран рассказывал, что после того, что случилось с Мирай, все могилы были тщательно защищены. Я не знала, как именно они это сделали. Понимала лишь, что если бы Омер увидел могилу Хале в разрушенном состоянии, то уже не смог бы прийти в себя.

Я шла, стараясь не читать имена на надгробиях. Я повторяла про себя все молитвы, желая, чтобы они защитили как всех похороненных здесь, так и мою семью. Мне с трудом удавалось выдерживать нахлынувшее в этом месте уныние. Мы продолжали идти еще какое-то время. Земля, скользкая от дождя, затрудняла наш путь. Когда Омер остановился, я поняла, что мы наконец пришли. Подняв голову, я встретилась глазами с именем на памятнике.

Хале Акдоган

Ветер, подувший в этот момент, заставил мое тело затрястись, словно осиновый лист. Свист, просачивающийся сквозь кроны деревьев, эхом отдавался в моих ушах. Я стиснула зубы и, спрятав сжатые в кулаки руки в карманы пальто, впилась ногтями в ладони. Почему наша встреча должна была быть именно такой? Могила Хале находилась рядом с более внушительным памятником, на котором было написано: АКДОГАНЫ. Увидев пустое место рядом с Хале, я тут же перевела взгляд на человека, который, казалось, только и ждал, чтобы лечь рядом. Хоть я и боялась того, что увижу, мне пришлось себя преодолеть.

Омер сделал шаг по направлению к могиле. Потом вынул руки из карманов. Когда я медленно перевела взгляд на его лицо, то увидела там совсем не то выражение, которое ожидала. Омер смотрел на меня с широкой улыбкой, которая согревала мое сердце даже в такую холодную погоду. Словно он глядел на свою возлюбленную. Как будто он видел перед собой Хале и свою дочь. Точно ему больше не было больно.

Он сделал еще один шаг, и его рука коснулась надгробия так, словно он гладил волосы своей любимой. Медленно, нежно…

– Любовь моей жизни, – сказал он, и голос его, в отличие от выражения на лице, полнился болью. Я замерла на месте. – Я здесь, Хале. Я здесь, я пришел.

Он начал выдергивать сорняки вокруг надгробия. Розы, оставленные на земле у камня, причиняли мне боль, но он с улыбкой смотрел на них. Когда Омер убрал траву, его рука коснулась имени на камне.

– Как ты? Я в порядке, – с этими словами он сел на камень, не обращая внимания на то, что тот был влажный от дождя. – Я в порядке настолько, насколько можно быть в порядке, когда тебя нет рядом, – в его голосе вновь почувствовалась горечь.

Я прикусила нижнюю губу с такой силой, что она начала кровоточить. Однако я даже не почувствовала боли, настолько меня поглотили внутренние переживания. Никогда прежде я не слышала в голосе Омера таких интонаций. Разве мог такой тон исходить от тела, в тени которого можно укрыться?

Когда он прижал ладонь к земле и глубоко вздохнул, создалось ощущение, что до этого он и не дышал вовсе. Он посмотрел на грязную почву, которую сжимал между пальцев, и просто улыбнулся. Наблюдать за подобным было еще тяжелее, чем за его плачем и криком.

Когда он поднял голову и закрыл глаза, я поняла, что он собирается вновь заговорить, а потому сделала шаг вперед.

– Я привел кое-кого, чтобы вы познакомились. Я уже рассказывал тебе о ней… – произнес он, переводя на меня взгляд. Когда он сделал знак рукой, чтобы я подошла ближе, я встала вплотную к нему. – Это Эфляль, возлюбленная Карана.

Когда он взял меня за руку, я вздрогнула, потому что его ладонь была холодная, словно лед, и с трудом заставила себя улыбнуться. Омер смотрел на памятник так, словно глядел в глаза своей жены.

– Помнишь, мы с тобой все время обсуждали, какую девушку может полюбить Каран. Я говорил, что он полюбит кого-то похожего на себя, а ты утверждала, что он отдаст свое сердце жизнерадостной девушке и удивит нас всех. Ты оказалась права, милая. Снова права.

В этот момент мне было так трудно сдержать подступившие к глазам слезы… Я сама не заметила, как сжала ладонь Омера. Я шмыгнула носом то ли от холода, то ли от струящихся по лицу слез. Не понимаю, как бы я все это выдержала, если бы сейчас Омер не держал меня за руку.

Его лицо казалось напряженным. Неужели он улыбался только потому, что просто хорошо играл свою роль перед Хале? Стоило мне увидеть его в таком состоянии, как я почувствовала себя так, будто земля уходила у меня из-под ног. То, как он взял почву в ладонь, словно желая прикоснуться к своей любимой, напомнило мне следующие строчки:

«Утоми себя ради горсти земли.

В этом мире все ложь, кроме смерти»[45].

Он отпустил мою руку и снова погладил надгробие.

– А это моя прекрасная жена, – при этих словах я не смогла сдержать рыданий, вырвавшихся из моего горла.

Слезы полились потоком по лицу. Я пыталась остановить себя, закрывая рот рукой, но все было напрасно. Плач, вырвавшийся из глубин моей души, эхом разнесся по охваченному тишиной кладбищу.

– И ты, моя ангельская дочь, которая была настолько застенчива, что ни разу не показала мне своего лица… Я привел к тебе твою тетю Эфляль.

В его голосе слышалась боль, причиненная беспощадным прошлым. Не выдержав, я села на холодный мрамор могилы. Когда он произнес эти слова, пронзившие мое сердце огненной стрелой, я спрятала лицо в ладонях. По его голосу я поняла, что Омер тоже плакал.

– Возможно, уже слишком поздно для вашей встречи… Но такова судьба.

Я вытерла слезы, которые продолжали течь по лицу, и накрыла своей ладонью его руку. Теперь мы оба плакали.

– Хале, – тихо произнесла я, с трудом разомкнув губы. Я едва могла сама себя слышать. – Меня зовут Эфляль, и я очень рада с тобой познакомиться. – Я сглотнула. – И с тобой, самая ценная частичка возлюбленной Омера.

Проживать этот момент было настолько тяжело, что даже рана от пули не принесла бы мне подобной боли. Мой взгляд был прикован к надгробию. Я вздрогнула, коснувшись левой рукой холодного мраморного камня.

– Я знаю, что Омер вас очень любит и скучает по вам. Если бы мы могли встретиться чуть раньше…

Я не могла больше говорить. Закрыв рукой рот, я пыталась сдержать рыдания, но это было бесполезно. Я плакала в голос.

Я не знала, как погасить внезапно разгоревшийся внутри огонь. Мои кости плавились одна за другой, обращаясь в пепел. Внезапно я подумала, что лучше бы Омер был со своими женой и ребенком, чем, потеряв их, горевал в одиночестве.

– Она всегда так делает, потому что плаксивая по натуре, – произнес Омер, вытирая слезы со щек. Я же тем временем проклинала этот жестокий мир. – Если бы она тебя знала, то все равно бы расплакалась, потому что нашла кого-то более чувствительного, чем она.

Омер делал вид, будто сам не плакал. Разве я не видела слезы, льющиеся из его глаз? Хале ведь нас слышала, правда? Что бы ни делал Омер, Хале всегда услышала бы его любящую душу. Разве он не знал этого?

Я пыталась набрать в легкие воздуха.

– Может, расплакалась бы совсем чуть-чуть, – произнесла я, подыгрывая ему. – Если бы ты тоже был таким же чувствительным, мы все трое сидели бы друг напротив друга и плакали по очереди.

Я едва могла говорить сквозь рыдания. Я даже не понимала, расслышал ли меня Омер. Если погребенное в земле тело вызвало у меня такие сильные чувства, даже представить страшно, насколько сокрушительной была эта потеря для Омера.

Он с тоской смотрел на надгробие, словно видел там живую душу Хале. Его глаза были затуманены. Я знала, что если бы он мог, то прямо сейчас покончил бы с собой, чтобы быть рядом с Хале. Омер, казалось, воплощал всем своим существом это намерение.

Он снова вытер слезы с лица.

– Хале иногда сложно давалось наладить контакт с людьми. Но вы бы точно друг другу понравились, – тихо сказал он. Дымка в его глазах немного рассеялась, когда он вновь заговорил о своей жене. – Наверное, вы бы даже создали альянс и вместе сводили с ума нас с Караном. И к концу дня мы бы бросили попытки на вас сердиться и, наоборот, пытались бы успокоить.

Слезы вновь потекли из его глаз. Я не знала, как ему помочь.

– Если бы! – закричал он, поднимая голову к небу. – Почему, Аллах? Почему?! Если бы… Почему у нас осталось только «если бы»!

Я подошла к нему ближе и крепко обняла. Обняла так сильно, словно хотела, чтобы вся его боль перешла ко мне. Я молила Создателя, чтобы он подарил ему терпение. Огромное терпение. Иначе он не смог бы пережить эту боль. Я знала, что горе в его сердце никогда не утихнет.

Он обнял меня в ответ и вконец разрыдался. Взрослый мужчина бросился мне в объятия, словно маленький ребенок. Его искренние рыдания были настолько сильными, что все его тело трясло. Даже молния, ударившая в небе в этот момент, не смогла заглушить его голос, полный горя.

Небо плакало, Омер плакал, плакала и я. Перехватив его за голову, я прижала ее к своей груди.

– Они счастливы сейчас там, Омер, – произнесла я. – Поверь мне, они счастливы. Разве может быть по-другому, когда ты их так сильно любишь? Мать и дочь, они держатся за руки и смотрят на тебя сверху сияющим взглядом.

Омер заплакал сильнее.

– Ты очень сильный, Омер. Аллах дает столько снега, сколько может выдержать гора. И ты эта огромная гора, Омер. Ты не рухнешь. С их руками на твоих плечах ты даже не вздрогнешь. – Я едва могла видеть из-за потока слез. – У тебя за спиной стоят два ангела. Поэтому ты обязательно справишься. Просто наберись терпения. Умоляю тебя, переживи это. А я всегда буду держать тебя за руку.

Он продолжал плакать, качая головой из стороны в сторону.

– Не надо, – умоляюще продолжила я. – Думаешь, Хале не расстроится, увидев тебя в таком состоянии? Будь стойким ради нее, ради их обеих.

Капли дождя начали падать с неба на землю.

– Пожалуйста, не плачь. Умоляю, не плачь!

Я знала, что прошу невозможного. Но моя беспомощная душа не могла молчать.

– Они мертвы! – произнес он. – Они умерли прямо на моих руках… Прямо на руках!

Омер отстранился и посмотрел мне в глаза. Он больше не мог этого выдерживать. Я видела это не только по его взгляду. Все его тело кричало об этом. Он был измотан. Даже капли дождя, упавшие на его лицо, не могли стереть его слезы. Они текли ручьями, не останавливаясь.

– Как мне жить дальше? Я не могу дышать, Эфляль. Как мне жить? – Он с остервенением провел рукой по лицу. – В тот же день я вместе с ними вошел в эту землю. Разве ждать, когда случится твой последний вздох, – это жизнь? Они умерли один раз, а я умираю каждый день!

Я ничего не могла сказать в ответ. Как будто язык присох к нёбу. Я просто молча смотрела на его лицо. На острые скулы, скрытые бородой, из-за которых лицо казалось еще более осунувшимся, чем у людей его возраста. И ничего не могла сделать.

Он встал и, подойдя к могиле жены, сел на землю, прислонившись спиной к надгробному камню. Согнув колени, он оперся на них руками, склонил голову и замер в такой позе. Омер промок насквозь. Но огонь в его сердце, должно быть, так и не угас.

Еще одна вспышка молнии заставила меня вскочить на ноги. Я думала, что наш приход сюда облегчит его боль. Но сейчас я поняла, что не в силах ему помочь. Поэтому я просто подошла и посмотрела на надгробие с именем Хале.

– Я оставлю вас наедине, – произнесла я, но Омер не ответил. Его плечи дрожали, он все еще плакал. – Омер под нашей защитой, а вы – под защитой друг друга. Не переживайте за него. Теперь у него появилась еще одна сестра.

Я беспомощно подняла руку к небу.

– Надеюсь встретить тебя в другой жизни, Хале, – сказала я и пошла прочь нетвердой походкой.

С каждым шагом я чувствовала, как тяжелеет груз на моей душе от пропитавшей окружающее пространство боли, которая исходила от лежащих в земле тел. Мне было сложно передвигать ноги. Я так много плакала, что сейчас меня тошнило и кружилась голова.

Однако расстояние не могло помешать мне услышать страдание в голосе Омера. Мое тело безвольно колыхалось на ветру, словно тоненькая ветка.

– Я все время жду тебя, моя Хале, – произнес Омер, и мне показалось, что больше не смогу сделать ни шагу. Я не сумела заставить себя повернуться, чтобы посмотреть на его лицо. Я понимала, что больше не смогу этого вынести. – Знаю, что ты не вернешься ко мне, но человек никогда не перестает надеяться…

Мне хотелось отойти дальше, чтобы больше этого не слышать. Но я не могла сдвинуться с места.

– Как поживает наша дочь? – спросил он так, словно не чувствовал боли. Как только я услышала эти слова, мои колени подогнулись, и я села на первое попавшееся надгробие. – Она тебя не расстраивает? Конечно, не расстраивает. Она не может причинить тебе столько же боли, сколько причинял тебе ее отец.

Я прикусила свой палец, чтобы не дать Омеру услышать мой плач. Слезы непрерывно лились из моих глаз. По его тону было понятно, что он тоже плачет. Слезы текли не только из его глаз; вся его душа сотрясалась от рыданий.

– Я так скучаю по вам! – произнес он с горечью. – Я скучаю по вам обеим, мои прекрасные девочки. Без вас я не могу спокойно спать, не могу есть. Вода, которую я пью, превращается в яд. Без вас в этой жизни ничто не имеет вкуса.

Я спрятала лицо в ладонях и беззвучно начала молиться Аллаху. Я просила его дать Омеру терпения.

– Я не знаю, сколько еще смогу это выдерживать. – Он говорил тихим, надтреснутым голосом, словно кого-то умолял. – Мое единственное желание, чтобы это все поскорей закончилось и я смог воссоединиться с вами.

Некоторые испытания сильнее того, что может выдержать человек. Я чувствовала себя одинокой, потерявшейся на длинной и совершенно темной улице. Я знала, что она заканчивается тупиком, и не могла сбежать. И просто беспомощно стояла, понимая, что никто не придет мне на помощь.

«Даже если тело умирает, душам не суждено умереть»[46].

В моем сердце зияла рана; в этой ране было три части.

В одной был Омер, в другой – Хале, в третьей – их ребенок.

Молитва на языке, беспомощность в теле.

Нет ни исцеления, ни лекарства от этого.