В теле города было одно крайне уязвимое место, настоящая ахиллесова пята: город не мог прокормить себя сам. Коммуна изготовляла орудия производства, вещи для повседневного быта и предметы роскоши, зарабатывала и накапливала деньги — но не могла обеспечить себе пропитание. Несмотря на то, что многие горожане держали в домах мелкий скот и птицу, этого было недостаточно, чтобы накормить всех обитателей, в том числе духовенство, монахов, бедняков, студентов, паломников, приезжих и т. д. Ремесленному производству требовалось сырье — шерсть, лен, кожа, дерево, металл, а также уголь и воск. Словом, город остро нуждался в деревенской округе, и без поставок всех перечисленных товаров жизнь на его улицах быстро замерла бы. С другой стороны, города представляли собой устойчивые рынки сбыта, поддерживавшие экономику сельской местности, и были постоянными центрами экономического притяжения в регионах. Поэтому неудивительно, что по мере своего роста города стремились распространить свое влияние на близлежащую сельскую местность и контролировать ее. В различных регионах Европы города достигали успеха разными способами и в разной степени. Так, в Англии и Франции притязания городов поддержала королевская власть, гарантировав им право закупать сельскохозяйственную продукцию и сырье в окрестных деревнях. В Северной и Центральной Италии независимые коммуны достигли максимальных успехов в приобретении близлежащих территорий («контадо») и к концу Средневековья стали центрами полноценных княжеств. На территориях Священной Римской империи разыгрывались разные сценарии: одни города распространяли свой контроль лишь на так называемую Bannmeile — полосу шириной в одну милю, на которой иноземные купцы не имели права предлагать свой товар, а городские торговцы, напротив, обладали монополией. Ряду крупных городов — Базелю, Гамбургу, Бремену — удалось аккумулировать за пределами своих стен значительное количество обрабатываемых земель. Самой внушительной площадью владений обладал Нюрнберг — 66 квадратных километров сельской местности, подчиненной городу, обеспечивали его жителей сырьем и пропитанием. В пределах контролировавшихся городом земель горожане могли владеть участками земли, на которых выращивали сельскохозяйственную продукцию или держали скот.
Наряду с пожарами и эпидемиями голод всегда оставался реальной угрозой для городской жизни. Главным продуктом, необходимым для пропитания общины, было, конечно, зерно. Поэтому каждому городу было критически важно обеспечить для себя устойчивые связи с теми регионами, где выращивались зерновые культуры. В лучшем положении оказывались города, распложенные на плодородных равнинах Англии, Центральной Европы и Италии. Зерно редко хранили дольше, чем до следующего урожая. В те регионы, где климат или почвы были менее пригодны для выращивания зерновых, хлеб и прочие товары привозили по рекам и дорогам, но его цена возрастала из-за взимавшихся в портах и у мостов таможенных пошлин. В каждом городе объем этих пошлин строго фиксировался, а назначаемые сборщики пошлин имели подробные инструкции, какой товар и в каком объеме облагался налогом. Сложнее всего было обеспечить себя самым крупным городам: так, в Венецию зерно подвозили через Адриатику с хорватского побережья; Лондон и Париж, мегаполисы своего времени, требовали огромных по тем временам межрегиональных поставок.
Для того чтобы даже самые бедные жители могли позволить себе минимальное пропитание — ломоть хлеба, городские власти старались контролировать цены на зерно, привезенное на городские рынки. Закупать товар у мелких производителей позволялось гильдиям скупщиков, которые, к тому же, должны были мерить количество привозимого в город зерна:
Нужно приказать всем комиссионерам по покупке-продаже зерна, что, если они услышат или увидят, что чужие лица осмеливаются скупать зерно и опять продавать его здесь, в городе, с целью наживы, то они, комиссионеры, обязаны сказать этим людям, что подобного рода торговля запрещена и что они должны немедленно увозить то, что купили на рынке или в другом месте <…> Нужно также приказать комиссионерам, что, если они узнают, что кто-либо в городе — монастырь ли или кто-либо иной — хочет оптом продать имеющееся у него зерно, то они должны известить об этом старшину по скупке зерна на тот случай, что, быть может, город пожелает купить часть этого зерна, чтобы предотвратить в будущем нужду в хлебе. Чего город не захочет купить, то может быть свободно продано.
Одновременно городские власти защищали право местных производителей представить свой товар на городском рынке:
Каждому должна быть дана возможность самому продавать свое зерно. [Комиссионеры] <…> не должны мешать никому отвозить зерно на рынок, будет ли то пшеница, рожь, ячмень, овес, бобы, горох, чечевица, подсолнухи, горчица, орехи или что-нибудь другое, ограничиваясь лишь взиманием сбора за то, что смерили зерно… Они не имеют права назначать цены за зерно — высокие или низкие — и давать продавцам указания, как себя держать. Пусть каждый свободно ходит со своим товаром по рынку.
Говоря о средневековых рынках, важно помнить, что привычная для капиталистического общества свободная конкуренция в средневековом городе отсутствовала. Ремесленные цехи обладали монополией на производство того или иного вида продукции, купеческие гильдии контролировали торговлю определенным товаром. И те и другие стремились максимально ограничивать присутствие чужеземцев на внутреннем городском рынке, и соответствующие привилегии закреплялись в цеховых уставах и хартиях, дарованных королем или сеньором. Сама организация рынков и правила торговли оговаривались вплоть до мелочей. Таким образом община средневекового города воплощала свойственные той эпохе представления о справедливой торговле.
На городском рынке торговали, разумеется, не только зерном, но и всеми необходимыми товарами и продуктами питания. Основным торговым днем было воскресенье, что нередко вызывало гнев моралистов-клириков: вместо того чтобы отправиться в храм на богослужение, многие слабые духом люди целый день проводили за куплей, продажей и развлечениями.
Составленный в XIV столетии сборник проповедей Fasciculus morum («Собрание нравов») показывает рынок как двуликого Януса: «Вот рыночная площадь или ярмарка заполнена людьми, всеми видами товаров, полна радости и величия; некоторое время спустя все расходятся по домам, один с прибылью, другой с убытком, и место сие остается пустым, уродливым, грязным и презренным»[46].
Если современное видение здоровой экономики предполагает равные возможности для всех участников рынка и свободное ценообразование, то в иерархическом обществе Средневековья справедливость означала равенство полученной выгоды продавца и покупателя, оптимальную для обоих цену на товар. Именно поэтому столько внимания и производители, и власти уделяли качеству товара, который должен был соответствовать объявленной за него цене. «Неправедная» нажива на перепродаже товара или умышленное снижение его качества (например, смешивание хорошего зерна с прошлогодним или порченым) трактовалась как угроза «справедливости» всей городской общины.
В небольших коммунах вся торговля концентрировалась на центральной рыночной площади, тогда как в крупных городах, особенно в тех, которые располагали морским или речным портом, деловая активность имела несколько точек притяжения. В порту взимались таможенные пошлины и заключались оптовые сделки. На примере Лондона мы видим, как в разных районах появлялись специализированные торговые зоны: так, главной торговой улицей был Чипсайд, рыбой торговали на ближайшей к порту Фиш-стрит, птицей и сырами — на Лиденгольском рынке[47], скотом и мясом — на Смитфилдском[48]. Товары предлагали в стационарных лавках и вразнос, с телег и лотков. Как и сегодня, эмоции от посещения рынка или ярмарки определялись лишь размером кошелька.
Благодаря поэту Джону Лидгейту (1370–1451) мы можем ощутить глубину разочарования человека, оказавшегося на улицах английской столицы без денег:
Бреду по Лондону. Град знаменит
На весь обширный английский край…
А рынок знай себе галдит:
«Свежая рыба! Плати, забирай!
Спелая вишня!..» Что галочий грай,
Крики сии мне летели вслед.
Но в мошне моей не нашлось монет.
Предлагали хлеб, и вино, и эль,
Совали пряности — перец, шафран;
Всучали мне лыко, деготь, кудель,
А также бархат, шелка, сафьян;
Да где там! Слоняюсь ни сыт, ни пьян,
Лондонским солнышком обогрет.
Мечтаю найти кошелек монет.
Вдоль мостовых, куда ни глянь —
Торговые сплошь ряды.
Заморскую мне хвалили ткань,
И местных садов плоды,
И всякие овощи, прямо с гряды,
И шляпу, и плащ, и шотландский плед…
Отвечаю: «Милые, нет монет!»
Ни пирога не купил, ни метлы.
Бреду по Ист-Чипу. Обида берет:
Костры пылают, клокочут котлы,
Под звуки волынок пляшет народ!
Голодный и грустный шагаю вперед,
А сзади задорный несется куплет.
Но что же поделаешь? Нет монет[49].
Итак, увесистый кошель — залог успеха. Нужно сказать, что деньги не были в средневековом феодальном обществе главной определяющей силой: происхождение и обладание знатным титулом играли более весомую роль. Однако именно в городе и общий объем собственности, и доступные денежные средства становились критически важными. Чем же был наполнен кошель успешного горожанина? «Желтыми», «белыми» и «черными» деньгами, как выразились бы современники Лидгейта, то есть золотыми, серебряными и медными монетами. К концу XIV столетия в Европе возобладала триметаллическая денежная система, однако так было не всегда.
Раннее и классическое Средневековье было эпохой серебряных денег. Отцом западноевропейской денежной системы принято считать короля франков Пипина Короткого (751–768), который установил для своих подданных стандарт серебряной монеты. Один фунт (лат. libra, ливр) серебра должен был составлять 240 денариев (фр. денье, англ. пенни). На протяжении нескольких столетий именно серебряный денарий был основной разменной монетой средневековой Европы. Поскольку в это время чеканившаяся в Византии золотая монета — солид — равнялась примерно двенадцати новым серебряным денариям, то одну двадцатую фунта на Западе также назвали солидом (фр. су, англ. шиллинг). Солид, однако, существовал как абстрактный эквивалент, использовавшийся для ведения счетов.
При сыне Пипина Карле Великом (768–814) система расчетов, основанная на величинах «фунт», «солид» и «денарий», распространилась по всей Западной Европе. В условиях феодального землевладения и самодостаточного натурального хозяйства использование монеты в качестве расчетного средства было крайне ограничено. Зато серебряные деньги служили средством пропаганды власти короля, а также инструментом накопления — оседали в сундуках и сокровищницах. После распада империи Каролингов в середине IX в. в Европе не осталось власти, способной сохранять монополию на производство монеты и поддерживать стандарт денежного обращения. Каролингская триада «фунт — шиллинг — пенни» в неизменном виде сохранялась лишь на Британских островах, притом что в реальном обращении находились лишь серебряные пенни (первый английский шиллинг был отчеканен только в 1502 г.). На континенте же воцарилась полная неразбериха. Во Франции правом чеканки собственной монеты обладали 136 феодальных сеньоров, на территории Священной Римской империи — 247. Разумеется, в этих условиях качество денег неизбежно страдало. До определенного момента это никого не беспокоило, ведь в феодальном обществе главной ценностью, которая определяла статус человека в обществе, была земля. Феодальное держание не являлось частной собственностью, и даже в том случае, если одна семья владела землями из поколения в поколение и считала их по праву «своими», их невозможно было продать или купить. В сельских общинах, которые полностью обеспечивали свои потребности и в пропитании, и в одежде, и в нехитрых орудиях труда, потребность покупать что-либо отсутствовала.
Рост городов оказался решающим для истории денежного обращения в Европе. Коммунальная революция предопределила революцию коммерческую. Городская жизнь требовала использования наличных денег и для расчетов за крупные партии товаров, привезенных издалека, и для повседневных мелких покупок. На рубеже XII–XIII вв. купля-продажа товаров за звонкую монету — главным образом серебряную — прочно вошла в повседневную жизнь европейцев.
Торговцам, постоянно заключавшим крупные сделки, все сложнее становилось носить при себе большие объемы серебряной монеты, а тем более возить их из города в город или с одной ярмарки на другую.
И продавцы, и покупатели хотели быть уверенными в качестве денег. Поэтому все заинтересованные стороны ощущали потребность в деньгах большей стоимости и лучшего качества. В 1202 г. Венеция ввела в обращение новую крупную монету из чистого серебра, стоимостью 26 денариев, — гроссо («большой» или «толстый»)[50]. Примеру Венеции последовали другие итальянские города. Венецианские купцы, торговавшие с Византией, имели возможность получать от своих партнеров золотую монету, которая все еще чеканилась в Восточной Римской империи, но для европейских нужд этого было недостаточно.
В 1252 г. Флоренция произвела фурор на финансовом рынке, отчеканив собственную золотую монету — флорин[51]. Это было настоящее произведение искусства: аверс был украшен флорентийской геральдической лилией, реверс — фигурой Иоанна Крестителя, святого покровителя города. Стоимость флорина равнялась фунту (либре), и таким образом в Европу вернулся каролингский денежный стандарт, с тем только отличием, что фунт был представлен не серебряной, а золотой монетой. В 1284 г. по стопам флорентийцев пошли венецианцы, выпустив в обращение собственную золотую монету — дукат (другое название — цехин)[52]. Композиция, украшавшая монету, впечатляла: на аверсе св. Марк вручал коленопреклоненному дожу гонфалон (геральдическое знамя) Венеции, на реверсе был изображен Христос в окружении звезд. Благодаря тому, что Флоренция, Венеция и другие итальянские города постоянно расширяли географию своих торговых операций, их золотые монеты наводнили европейский рынок.
За пределами Италии королевские династии Европы постепенно возвращали себе контроль за монетарными процессами. Людовик Святой (1245–1270) предписал использовать турский денье — серебряную «королевскую» монету — на всей территории Франции, в то время как хождение монет феодалов ограничивалось вотчиной их создателя.
Витраж со сценами чеканки монет
Швейцария, XVI в. Berlin, Münzkabinett der Staatlichen Museen, 18213249. Photographs by Münzkabinett Berlin
В 1265 г. он попытался ввести в обращение чистую золотую монету — золотой денье, или экю (écu — щит с королевским гербом, изображенный на монете). Впоследствии французские монархи активно занимались выпуском серебряной и золотой монеты разного качества и достоинства. Так, Филипп IV Красивый на протяжении своего царствования чеканил как полновесный золотой флорин, котировавшийся наряду с флорентийской монетой, так и золотые монеты с гораздо меньшим содержанием драгоценного металла. Каждая монета получала свое название в соответствии с нанесенным на ней изображением — «Золотой агнец», «Золотой трон». Несмотря на все централизаторские усилия династии Капетингов, во Франции вплоть до Французской революции продолжала существовать бинарная система исчисления цен — по парижским или турским ливрам. Таким образом, даже внутри одного королевства обращение с деньгами требовало определенных знаний и навыков.
Медная монета, широко использовавшаяся в Римской империи, в Средневековье полностью вышла из употребления. Для небольших покупок серебряные монеты разрезали на две или на четыре части. Медные, или «черные», деньги возвращаются в обиход европейцев лишь в XIV столетии во Фландрии, Северной Франции, а затем в Германии. Такие монеты чеканились из сплава меди, цинка, свинца с минимальным (4% и ниже) добавлением серебра. Однако по-настоящему широкое распространение медные монеты получат лишь в раннее Новое время.
Производство денег находилось, разумеется, также в городе. Для чеканки монеты требовалась мастерская, в которой могли разместиться рабочие с разными функциями. Один превращал слиток металла в лист нужной толщины. Второй вырезал из этого листа кружки нужного формата. Наконец, третий с помощью специального штампа выбивал на аверсе и реверсе монеты нужное изображение. Самой рискованной была работа его помощника — мальчика, который убирал из-под штампа монету и подкладывал новую заготовку. Каждую монету, конечно, проверяли и взвешивали. В зависимости от региона детали технологии могли меняться (например, заготовки могли делать из бруска, а не из листа).
Менялы
Неизвестный художник, XVI в. Private collection / Wikimedia Commons
В средневековом городе находилось немало умельцев, хотевших нажиться на относительной простоте процесса изготовления денег. Во-первых, нечистыми на руку могли оказаться сами чеканщики монеты, незаметно уменьшавшие вес использовавшегося драгоценного металла. Во-вторых, монету могли обрезать по краям и, наконец, просто подделывать — покрывать серебром или золотом основу из недрагоценного металла. Подделка монеты считалась преступлением против того, кто ее выпустил, — а значит, наказание было суровым. В Венеции суды разных инстанций рассматривали дела тех, кто подделывал венецианский гроссо, локальную мелкую монету и монеты других городов. Наказания фальшивомонетчиков также разнились: одни подвергались изгнанию и отсечению правой руки, другие поплатились выколотыми глазами. Тех, кто не являлись гражданами Венецианской республики, штрафовали и изгоняли из города. В Париже за подделку монеты предписывалось сварить преступника заживо, что должно было имитировать процесс изготовления сплава для монеты. Впрочем, в реальности столь изощренное наказание заменялось простым повешением.
Разнообразие видов монет и их качества привело к возникновению профессии менял. Право заниматься этой профессией подтверждалось специальной лицензией, выданной представителем верховной власти, и облагалось налогом. В обязанности менял входило изымать иностранные монеты и передавать их для переплавки на монеты собственного сеньора, а в некоторых случаях они получали монополию на обмен драгоценных металлов на монету. Так, в 1421 г. парижский парламент официально запретил золотых дел мастерам и любым другим ремесленникам разменивать золото на деньги: такой обмен полагалось совершать за установленный процент исключительно в лавках менял. Последние выступали не только посредниками, но и экспертами, способными оценить качество, подлинность монеты и определить ее обменный курс.
Помимо профессиональных менял, две этнокультурные группы оказались двигателями в развитии финансовых операций как в городах, так и в целом на территории Европы. Речь идет о ломбардских торговцах и иудейских ростовщиках, давших европейскому деловому миру возможность пользоваться кредитными средствами.
К началу классического Средневековья спектр известных европейцам финансовых операций был невелик. Можно было занять деньги у друга или надежного партнера (если он, конечно, обладал свободной суммой наличных) или взять деньги под проценты. Сложность заключалась в том, что отношение к самому явлению ростовщичества и к ростовщикам было весьма сложным.
Уже в книгах Ветхого Завета ростовщичество как желание нажиться на бедственном положении ближнего неоднократно порицалось: «Господи! Кто может пребывать в жилище твоем? Кто серебра своего не отдает в рост и не принимает даров против невинного» (Пс. 14:1, 5). Занятие ростовщичеством последовательно осуждалось Католической церковью начиная с постановлений Никейского собора в IV столетии (запрет клирикам давать деньги под проценты). Император Карл Великий (754–814) объявил ростовщичество преступлением во всех своих владениях. Согласно постановлениям Третьего Латеранского собора (1179 г.) любой христианин, который одалживал деньги под проценты, подлежал отлучению от Церкви. Наконец, в 1311 г. папа Климент V объявил любые оправдания ростовщичества ересью и признал недействительными все законы, его допускавшие.
Выходцы из городов Северной Италии — Флоренции, Сиены, Лукки и Милана, — которых жители остальных частей Европы называли собирательным термином «ломбардцы», нашли способ обойти вышеупомянутый запрет. Торговля, быстро развивавшаяся именно в итальянских коммунах, позволила самым успешным семействам обзавестись значительными суммами в звонкой монете, которую они охотно пускали в дело. Формально деятельность ломбардцев не являлась ростовщичеством, поскольку описанные выше церковные запреты касались исключительно ссуды денег под проценты. Итальянские финансисты разработали принцип, по которому работают все современные ломбарды: ссуда определенной суммы под залог имущества или ценных вещей. Формально разница между выданной суммой и стоимостью заложенной вещи (или ценой, за которую залог можно было выкупить) не являлась процентами, что позволяло обходить существующие церковные запреты. Ломбардцы выступали и в качестве менял. Считается, что именно итальянские финансисты ввели в профессиональный обиход специальную скамью или стол (banco), давшую название современным банкам. От обычного стола его отличала столешница, удлиненная с той стороны, за которой находился клиент: таким образом между ним и менялой образовывалось дополнительное пространство. Внутри стола были встроены специальные ящики для хранения монет — своеобразные сейфы. Для взвешивания использовались плечевые весы и набор гирь, хранившиеся в особом футляре.
Разумеется, и менялы, и ломбардцы вели записи о произведенных операциях и не гнушались оказывать давление на должников. Это не добавляло им любви со стороны клиентов. Характерный пример отношения к ломбардцам приводит Джованни Бокаччо. Герой одной из его новелл — ломбардский нотариус сэр Чаппеллетто, обманщик и пройдоха. Оказавшись при смерти, он просит позвать священника, но его наниматели, сборщики долгов, сомневаются в целесообразности такого акта милосердия:
Если он и исповедается, то у него столько грехов и столь ужасных, что <…> не найдется такого монаха или священника, который согласился бы отпустить их ему; так, не получив отпущения, он все же угодит в яму. Коли это случится, то жители этого города, которые беспрестанно поносят нас за наше ремесло, представляющееся им неправедным, и которые не прочь нас пограбить, увидев это, поднимутся на нас с криком: «Нечего щадить этих псов ломбардцев, их и церковь не принимает!»
К негативной репутации ломбардцев добавлялись еще и обвинения в том, что они сведущи в изготовлении ядов и при необходимости могут прибегнуть к всевозможным темным искусствам. Эта молва преследовала не только ломбардских финансистов, но и всех уроженцев Северной Италии в целом. Как и еврейских ростовщиков, ломбардцев регулярно изгоняли из европейских городов, однако потребности финансового рынка рано или поздно вынуждали снова обращаться к их помощи.
Бизнес ломбардцев быстро распространился практически во всех европейских регионах. Они образовывали в городах компактные колонии, занимая целые кварталы, и собственные землячества, напоминавшие гильдию, избирали консула, представлявшего их общие интересы в городе, приносили взаимную присягу.
Из процветавшего залогового бизнеса в XIV столетии вырастают первые настоящие банки, принадлежавшие обогатившимся семьям. Именно там появляется система банковских расписок, благодаря которым купцы могли отказаться от перевозки крупных сумм наличными. Деньги, отданные под расписку ломбардцам в одном городе, можно было обналичить по приезде в другой. Флорентийские кланы охотно ссужали деньгами всех: рядовых купцов и ремесленников, феодалов и даже монархов. Тем не менее высокий социальный статус заемщика не гарантировал возврата долга.
Пожалуй, самая знаменитая история банкротства произошла в 1340-х гг. Ее жертвами стали два флорентийских семейства, Барди и Перуцци, финансовый бизнес которых к середине XIV в. обрел международный размах. Филиалы компании Перуцци работали по всей Италии и в Средиземноморье; компания Барди распространила свое влияние на Италию, Францию, Англию и Нидерланды. Помимо финансового рынка, флорентийцы активно вкладывали средства в европейскую торговлю, в том числе в поставки зерна и шерсти. За счет множества филиалов, открытых в Англии, Барди приобрели в этом регионе такое влияние, что именно к ним обратился король Эдуард III (1327–1377), чтобы занять средства на войну с Францией — ту самую, которую потомки назовут Столетней. Нужно сказать, что Эдуард занял деньги не только у итальянцев: по доброй воле или нехотя звонкой монетой короля ссудили и английские купцы. После нескольких лет сражений стало ясно, что монарх не сможет отдать долг. Вот как описывает эту историю Джованни Виллани:
Во время войны между французским и английским королями банкирами последнего были флорентийские компании Барди и Перуцци. Через их руки проходили все доходы короля Англии — деньгами, натурой и шерстью, а они оплачивали все его расходы, выдачу жалования и прочие необходимые затраты. Эти нужды стали столь велики, что, когда король вернулся с войны, сумма его долга компании Барди в виде капитала, вознаграждения и процентов, и за вычетом полученных от него доходов и вещей, достигла более чем ста восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов. Компании Перуцци он задолжал сто тридцать пять тысяч фунтов стерлингов с лишком, а так как один фунт стерлингов стоил больше четырех золотых флоринов с третью, весь долг был равен миллиону тремстам шестидесяти пяти тысячам золотых флоринов, что составляло несметное богатство. <…> Только безумие и безумная жажда наживы побудили их предоставить такие крупные суммы своих и чужих денег одному-единственному суверену. <…> Тут крылась великая опасность как для них, так и для нашего города.
Компания Барди потерпела грандиозный финансовый крах. Виллани обвиняет своих соотечественников в чрезмерной алчности, умалчивая, однако, о том, что на благосостоянии Барди, Перуцци и подобных им домов сказались череда неурожаев и тяготы войны. Дело Барди, однако, не было уничтожено полностью: благодаря удачному замужеству Контессины Барди их финансы влились в банк, принадлежавший Козимо Медичи — члену клана, рвавшемуся к власти во Флоренции. Финансовый бизнес действительно стал основой для будущего могущества династии Медичи, но даже их банк по масштабам охвата не мог сравниться с межрегиональными компаниями середины XIV столетия.
Важную роль в еврейской финансовой деятельности играли женщины. До начала эпохи гонений некоторым из них удавалось достичь впечатляющих успехов. Жизнь одной из них, Ликориции из Винчестера (ум. 1277), может стать готовым сюжетом для романа. В молодом возрасте Ликориция осталась вдовой с четырьмя детьми на попечении и занялась тем же, чем ее соплеменники-мужчины: ссудой денег. Через десять лет успешного самостоятельного бизнеса красивая и амбициозная женщина привлекла внимание самого богатого иудея в Англии — Давида Оксфордского. Для того чтобы жениться на Ликориции, Давид развелся со своей первой женой, а когда религиозный суд общины начал чинить ему препятствия, обратился за помощью к королю Генриху III. Когда Ликориция овдовела во второй раз, оказанная однажды милость не помешала Генриху заключить ее в Тауэр до тех пор, пока не была выплачена полагавшаяся короне доля наследства Давида Оксфордского. Выйдя на свободу, Ликориция еще почти тридцать лет финансировала самых высокопоставленных клиентов, бывала при королевском дворе, выигрывала разнообразные суды и стала самой богатой иудейкой Англии. Ее долгая жизнь оборвалась трагически: Ликорицию и ее служанку-христианку закололи кинжалом грабители, проникшие в дом.
В Германии во второй половине XIV в. женщины предоставляли треть всех зафиксированных займов. Это были преимущественно небольшие кредиты, которыми часто пользовались женщины-христианки для закрытия повседневных нужд своего домохозяйства. Иудейки-предпринимательницы работали параллельно с собственными мужьями и имели собственную клиентскую базу. Женщины могли выступать также в роли сборщиц налогов, за что получали городское гражданство.
Королевская власть и коммуны последовательно стремились ограничивать величину процентов, под которые еврейские ростовщики одалживали средства. Если в XIV — начале XV в. ломбардские компании и еврейские предприниматели нередко выступали в качестве партнеров, то к началу раннего Нового времени конкуренция между ними стала заметной невооруженным глазом. Положение евреев как заимодавцев также было уязвимым: в случаях, когда должник не мог или не хотел выплатить долг, общество и церковные власти неизменно выступали на его стороне. Несмотря на всю заинтересованность горожан в финансовых услугах иудеев, репутация сребролюбцев, стремившихся поработить честных христианских предпринимателей, преследовала еврейских банкиров.
Финансовую жизнь средневекового города невозможно представить без того вклада, который в нее вносили еврейские общины. Церковный запрет на ростовщичество распространялся лишь на христиан, что давало иудеям неоспоримое преимущество. В Италии и Испании еврейские торговцы были включены в экономику региона еще со времен поздней Римской империи. К северу от Альп финансовая деятельность еврейских общин фиксировалась уже в X столетии, а с XII в. она остановится повсеместной в Англии и Франции. Однако в XIV в. судьба иудеев в этих двух странах осложнилась: в 1290 г. они были изгнаны из Англии, парижских евреев то изгоняли, то возвращали в Париж на протяжении всего столетия. В результате этих гонений еврейские семьи мигрировали на территорию Германии и Восточной Европы. Хотя и в немецких землях они также не были избавлены от погромов, законы многих крупных городов защищали их, а в некоторых даже позволяли приобретать статус гражданина.
Чтобы погрузиться в атмосферу напряженных взаимоотношений христианского купечества и еврейских финансистов, заглянем на страницы пьесы Шекспира «Венецианский купец». Ростовщик Шейлок — бесспорный антагонист, он хитер и жесток. Купец Антонио, протагонист пьесы, не только наделен всеми качествами положительного героя, но и известен тем, что дает деньги взаймы без процентов.
Однако в день, когда Антонио просит Шейлока о займе, тот припоминает ему все оскорбления и несправедливости, которые претерпел:
Шейлок
Синьор Антонио, много раз и часто
В Риальто поносили вы меня
Из-за моих же денег и процентов.
Я все сносил с пожатьем плеч покорным:
<…>
Что ж! Вы ко мне идете, говорите:
«Нам нужны деньги, Шейлок…» Это вы,
Вы просите, плевавший мне в лицо,
Меня пинками гнавший, как собаку,
От своего крыльца? Вам деньги нужны!
Что ж мне сказать вам? Не сказать ли мне:
«Где ж деньги у собак? Как может пес
Давать взаймы три тысячи червонцев?»
Иль, низко поклонившись, рабским тоном,
Едва дыша и с трепетным смиреньем
Сказать:
«Синьор, вы в среду на меня плевали,
В такой-то день пинка мне дали, после
Назвали псом; и вот, за эти ласки
Я дам взаймы вам денег»[54].
Словом, там, где речь заходила о деньгах, неизбежно возникали раздоры, вражда и взаимная ненависть. Церковь устами проповедников и моралистов не уставала напоминать евангельскую истину — нельзя служить Богу и маммоне. Фома Аквинский напоминал, что материальные блага сами по себе не являются злом, но при этом и не являются необходимым для подлинного счастья условием:
Для несовершенного счастья, которое возможно в этой жизни, внешние блага необходимы, но не как относящиеся к сущности счастья, а как инструментально обслуживающие счастье.
Алан Лилльский обрушивался на тех, кто жаждал богатства, с гневным обличением:
Есть и другая дочь Идолопоклонства, которую (если собственный смысл названия сохраняет в слове некое родство с его значением) уместно наречь подобающим именем Деньгопоклонства. Это Алчность, из-за которой в людских умах обожествляются деньги, монете воздается честь божественного поклонения; из-за нее, когда говорят деньги, Туллиева витийства хрипнет труба; когда ратоборствуют деньги, Гекторова ратоборства молкнут перуны; когда нападают деньги, Геркулесова падает доблесть. <…> Какой стыд! Груда денег доставляет должности, по весу металла взвешиваемые. Уже не Цезарь, но грош есть все, скорый на торговлю санами, от самых скромных до самых важных. Что ж еще говорить? Грош побеждает, грош царствует, грош владычит вселенной[56].
Тем не менее горожане, которые зарабатывали деньги собственным упорным трудом, раскрывали коммерческий потенциал городской жизни и трудились ради собственного блага и процветания коммуны, имели все основания гордиться собой. Они прекрасно осознавали ценность и потенциал денег как основу благосостояния многих поколений своих потомков. Гуманист Леон Баттиста Альберти вкладывает в уста своих героев два очень характерных рассуждения о сущности денег:
Адовардо: Вот видите, Джанноццо, я <…> исходил из того, что деньги — это корень всех вещей, их материя или приманка. Никто не усомнится, что деньги суть нерв всех ремесел, ибо у кого много денег, тот не знает нужды и способен исполнить любое свое желание. На деньги можно купить дом и виллу; все умельцы и все мастера станут лезть из кожи вон ради того, у кого есть деньги. А у кого денег нет, у того нет ничего, и на все нужны деньги: для виллы, для дома, для лавки необходимы слуги, управляющие, орудия, быки и тому подобное, что можно достать и приобрести только за деньги. Итак, если деньги удовлетворяют все нужды, какой смысл думать о другой бережливости, кроме накопления денег?
Джаноццо: Но есть ли вещь, которую легче потерять, труднее сохранить, опаснее перевозить, хлопотливее возвращать; вещь, которая так же быстро рассеивается, исчезает, растворяется в воздухе? Что еще подвержено всем этим превращениям в такой же степени, как деньги? Нет ничего столь же непостоянного и текучего, как деньги. Невероятно трудно сохранить деньги, к тому же это дело, полное подвохов, опасностей и потерь. Деньги невозможно держать взаперти; если ты прячешь их и держишь под замком, они бесполезны для тебя и для твоих близких; вещи приносят тебе пользу лишь тогда, когда ты их употребляешь[58].
Звон монеты был привычной частью городского шума. А о том, как и кто деньги зарабатывал, пойдет речь в следующей главе.