Улицы, площади, мосты и стены города были не только транспортными артериями, позволявшими добраться из одного пункта в другой. Взятые в совокупности, они составляли единое пространство, в котором протекала общественная, политическая и религиозная жизнь его обитателей. Городское самосознание поддерживалось и укреплялось благодаря существованию публичного пространства, которое контролировалось властью общины и одновременно было доступно для всех социальных слоев и групп. Оно было ареной для диалогов горожан друг с другом и с властью, местом конфликтов и их разрешения. И, конечно, это пространство было местом праздников.
Для чего людям нужны праздники? Первый ответ самый простой и очевидный: чтобы прервать череду тяжелых трудовых будней, снять напряжение и хорошенько повеселиться. В этом мы ничем не отличаемся от людей Средневековья. Однако значение публичных празднеств и церемоний гораздо серьезнее. Светские и религиозные церемонии в Средние века были главным инструментом созидания коллективной идентичности на разных уровнях: на локальном — в церковных приходах и профессиональных гильдиях, и на общем — в городе и королевстве.
Включенность в праздничное действо позволяла участникам не просто рационально осознать, но и на эмоциональном уровне пережить собственную причастность, принадлежность к той или иной общине. Сложные для понимания правовые и религиозные идеи получали видимое, осязаемое воплощение и потому становились доступными для восприятия всех участников.
Во время праздников город становился единой сценой, на которой разворачивался театр власти. Это театральное пространство заполнялось визуальными символами и персонажами, которые действовали по заранее определенному сценарию и играли отведенные им роли. Праздничные действа поднимали настроение и развлекали — но одновременно наставляли, формировали мировоззрение людей, моделировали их отношение к власти, демонстрировали иерархический порядок общества. Повторяемость праздничных действ, воспроизведение известных ритуалов давало зрителям и участникам ощущение стабильности и предсказуемости мира, в котором они обитали.
Происходившие в городе праздники можно разделить на несколько категорий. Первая группа — это светские коммунальные, или муниципальные, действа, сопровождавшие важные для города события. Вторую группу составляли церемонии и празднества, в которых главным действующим лицом был представитель верховной власти — монарх или сеньор той местности, в которой располагался город. В третью категорию входили церковные праздники, в которых граждане коммуны принимали участие прежде всего как сыновья и дочери Церкви. Наконец, в домах, церквах и на улицах города проходили частные торжества: свадьбы, крестины, похороны. Светское и религиозное, коллективное и частное, возвышенное и приземленное в городских празднествах тесно переплетались друг с другом.
Проводившиеся в городе торжества чаще всего приобретали вид торжественной процессии. Такая форма праздничного действа позволяла привлечь больше участников, а также максимальное количество зрителей, рассредоточенных по всему маршруту движения. Прототипом светских процессий считались древнеримские триумфы — шествия полководцев или императоров, возвращавшихся в столицу после победоносных военных кампаний.
Римский триумф
Мастер Марради, XV в. © Photo: Erik Cornelius / Nationalmuseum, public domain
Одним из самых древних известных нам городских гражданских ритуалов считается процессия лорда-мэра Лондона. Впервые проведенная почти 800 лет назад, она и по сей день является одним из центральных событий жизни английской столицы. Реконструкция средневековых праздников — весьма популярная часть современной туристической индустрии, однако процессия лорда-мэра — не игра, а официальная часть административного облика Лондона.
Должность мэра — главы лондонского Сити — существует с далекого 1185 г.[33] В 1213 г. король Иоанн Безземельный даровал горожанам право ежегодно выбирать своего представителя на этот пост с одним важным условием: после избрания мэр был обязан принести от имени города присягу на верность королю, а для этого отправиться из Сити в королевскую резиденцию в Вестминстере. Избранного главу городской общины следовало продемонстрировать монарху и жителям города. В середине XVI в. выезд лорда-мэра превратился в пышное и дорогостоящее театрализованное представление, но в Средневековье он был более скромным. Избранный лорд-мэр мог проделать путь от Гилдхолла[34] до Вестминстера и обратно либо по воде в празднично декорированной барже, либо по суше, верхом, в церемониальных одеждах, в окружении гильдейских штандартов и в сопровождении музыкантов и, конечно, при большом скоплении народа, как лондонцев, так и приезжих. Лорда-мэра должны были провожать на место присяги лондонские олдермены и члены гильдий в ливреях — цветных одеждах, соответствующих каждой гильдии. Шествие лорда-мэра проводилось ежегодно в самом конце октября и, в отличие от экстраординарных событий — коронаций, королевских въездов и т. д., было стабильной значимой датой в календаре лондонцев. Похожая, но чуть менее пышная процессия в Вестминстер сопровождала ежегодное назначение шерифов Сити: в отличие от лорда-мэра, шерифы отправлялись присягать королю исключительно верхом.
Шествие лорда-мэра в Лондоне было призвано визуализировать прочную связь между городской корпорацией и королевской властью. Схожая церемония, проводившаяся в Венеции, напротив, была призвана продемонстрировать полноту городской автономии, сакральный и суверенный характер существующей в городе власти.
Великая процессия. Гравюра неизвестного автора
XVI в. The Herzog August Library
Для современного путешественника город на каналах ассоциируется, главным образом, с венецианским карнавалом, но в Средние века Венеция славилась своими многочисленными и невероятно пышными процессиями. Главное место среди них занимала процессия с участием главы Венецианского государства — дожа. В подражание античной практике она называлась «триумфальным шествием», andate in trionfo.
Процессия дожа делала видимым конституционное устройство Венеции — по мнению жителей города, самое совершенное из возможных. Гуманист Гаспаро Контарини (1487–1542) писал:
Наши предки, которые основали Венецианскую республику, были наделены удивительной мудростью и редкостным достоинством, потому что они не упустили ничего, что надлежит к правильному устройству государства. Прежде всего, они позаботились о том, чтобы все помыслы и обязанности граждан были проникнуты добродетелью и устремлены скорее на мирные, а не на военные дела.
В торжественном шествии участвовали все должностные лица города, иностранные послы, судьи, нотариусы, рыцари венецианского рыцарского ордена св. Марка, члены венецианского сената, патриарх Венеции и представители духовенства, музыканты и знаменосцы — все в строго определенном порядке, который соответствовал месту того или иного магистрата в управленческой иерархии города. В середине, в самом сердце процессии шествовал сам дож, перед которым несли его регалии. Организацией процессии занимались постоянные должностные лица — магистры церемоний; в их обязанности входило разрешать споры, а иногда и прекращать драки, возникавшие между участниками по поводу места в процессии. В течение года по самым разным поводам проводилось около 90 триумфальных шествий с участием дожа, поэтому венецианцы могли лицезреть представителей власти практически постоянно. Устраивать процессии удобнее всего было на твердой земле, но при необходимости ее участники добирались до отдаленных районов города по водным артериям — венецианским каналам.
Вторая знаменитая церемония, проводившаяся в Венеции, — это обручение города с морем. В этом празднике органично переплелись религия, мифология и история, язычество и христианство — так, как удивительным образом сочетались они в самосознании средневековых венецианцев. По традиции символическое действо обручения совпадало с церковным праздником Вознесения Господня (отсюда его название на венецианском диалекте — Sensa, от Ascensione — итал. «Вознесение»). В этот день венецианцы вспоминали две победы, принесшие городу славу и влияние. Первая состоялась в 997 году, когда венецианский флот очистил море от пиратов, которые не давали спокойно спать жителям Адриатического побережья. Морская победа дожа Пьетро Орсеоло положила начало влиянию Венеции на всем побережье Лигурии и, в конечном счете, ее господству над соседними городами и поселениями. Вторая победа была дипломатической. После многолетнего конфликта между императором Фридрихом Барбароссой с одной стороны, и папой Александром III и поддержавшими его городами Ломбардской лиги — с другой, Венеция была выбрана местом заключения мирного договора. В качестве благодарности понтифик преподнес дожу Себастьяно Дзиани кольцо, символизировавшее суверенную власть Венецианской республики над морем. С этого момента в Венеции праздник Вознесения сопровождался церемонией, разворачивавшейся в водах Венецианской лагуны. Дож на своей галере, украшенной всеми государственными регалиями, отчаливал от берега, за ним следовал патриарх Венеции и корабли, на борту которых находились должностные лица, знать республики и рядовые горожане-зрители. Дож снимал с руки кольцо и бросал его в воды со словами: «Обручаю тебя, море, в знак истинного и вечного господства», после чего патриарх произносил формулу благословения брака. Затем корабли возвращались к берегу, и торжество продолжалось на площади Святого Марка ярмаркой и всевозможными развлечениями.
Морская процессия стала по-имперски пышной после того, как благодаря венецианскому флоту в 1204 г. был победоносно завершен Четвертый крестовый поход. Тем не менее многие благочестивые авторы справедливо видели в обручении с морем народные предрассудки и отголоски дохристианских ритуалов.
Триумф Сципиона
Джованни Антонио Гуарди, XVIII в. Private collection / Wikimedia Commons
Салимбене де Адам, недолюбливавший венецианцев, описывает действо без всякого пафоса:
Это устраивается отчасти ради развлечения, и с тем, чтобы уплатить своего рода дань стихии, отчасти во исполнение языческого обычая, по которому и сейчас венецианцы приносят жертвы Нептуну. <…> Потом желающие из рыбаков (ибо никто их к тому не принуждает) раздеваются донага и, набрав полный рот оливкового масла, которое они потом выпускают, спускаются в глубины моря, чтобы найти брошенное туда кольцо дожа. И тот, кто сумеет его найти, беспрекословно владеет им[36].
Разумеется, светские городские праздники не ограничивались респектабельными и неспешными процессиями с участием властвующих чинов коммуны. Коллективное сознание горожан проявлялось в гораздо более простых развлечениях и играх, для участия в которых требовалось быть не столько богатым и знаменитым, сколько ловким, смелым и удачливым, и конечно — быть полноправным членом городской общины.
С одной стороны, средневековая городская коммуна была единым целым, коллективным субъектом права; с другой — имела сложное внутреннее территориальное и административное устройство. Городское пространство делилось на церковные приходы, околотки или «стражи» (несколько кварталов, которые обходил ночной караул), по которым распределялись городские налоги и обязанность участвовать в городском ополчении. В средневековой Италии с городскими районами связана традиция потешных боев или игрищ. Часть из них называлась mazzascudo («дубинка и щит»), часть именовалась palio. Участвовали в них команды городских районов, состоявшие из юношей и молодых мужчин — потенциальных защитников коммуны. Игры, которые имели крайне жесткие правила и часто заканчивались физическими увечьями, позволяли молодежи не только попробовать свои силы в жаркой, пусть и потешной, схватке, но и выпустить пар, разрешить споры между конкурировавшими группами, а значит — предотвратить потенциальные конфликты.
Mazzascudo — военные игрища, имитировавшие столкновение двух воинств или осаду крепости, — были укоренены в исторической памяти города. Так, ежегодно в Пизе проводилось gioco de ponte — «игрище на мосту», истоки которого восходили к событиям 1005 г. Согласно легенде, город, тогда еще не обнесенный стенами, ночью был внезапно атакован войском мусульманского правителя Сицилии. Пизанская армия находилась в походе, поэтому врагам удалось войти в город и предать огню его южную часть. Внезапно на мосту через реку Арно появились пизанцы во главе со знатной матроной Чинзикой Гисмонди и оказали нападавшим такое яростное сопротивление, что обратили их в бегство. В память об этом событии жители Пизы устраивали ежегодное сражение на мосту, в котором участвовали две команды — «петуха» и «сороки», вооруженные небоевым оружием. В каждой команде были отдельные отряды, соответствовавшие городским районам. «Игрище на мосту» не было единственным mazzascudo, проводившимся в Пизе: постоянные войны городов друг с другом требовали от молодых горожан поддержания хорошей физической формы и военных тренировок, а отличившиеся «бойцы» становились, пусть и на время, местными знаменитостями.
Триумфальный переход через мост Августа
Неизвестный художник, XVIII в. Private collection / Wikimedia Commons
В Перудже и Сиене городские развлечения были еще более жестокими. Команды северных и южных районов сходились в «сражении камней», то есть сначала попросту швырялись друг в друга булыжниками, а затем шли врукопашную. Там, где позволял климат, зимой жители устраивали битву снежками. Счет выбитым зубам, разбитым носам и сломанным конечностям никто не вел, но можно предположить, что их было немало. Если вам захочется окунуться в атмосферу подобного празднества, то приезжайте в качестве зрителя на gioco de ponte в Пизе 25 июня или в качестве участника — на Томатину (фестиваль — прапраправнук mazzascudo) в испанский город Буньоль. В обоих случаях вы знатно повеселитесь, а риск получить травмы будет в десятки раз меньше, чем на аналогичных действах в эпоху Средневековья.
Чрезвычайно зрелищными были городские палио. Слово palio (от лат. pallium) означало кусок ткани квадратной формы, плащ, знамя или штандарт, который приносился как дар святому покровителю или вручался в качестве приза победителю в поединке. Именно такая награда ждала победителя игр, проводившихся во Флоренции, Вероне, Ферраре и других итальянских коммунах в день памяти чтимых в городе святых. Самыми знаменитыми и зрелищным были палио во Флоренции и Сиене — там состязания проходили в виде конных скачек по главной улице (Флоренция) и на главной площади города (Сиена). В Сиене в этом состязании участвовали наездники, которые представляли сиенские «контрады» — городские округа, выставлявшие определенное число людей в городское ополчение. Каждая контрада имела свои цвета, символику и знамя, и в день скачек весь город наполнялся яркими разноцветными украшениями и флагами. Скачки проходили на центральной площади города: та лошадь (и представившая ее контрада), которая первой проходила три полных круга по площади, считалась победительницей, даже если всадник вылетал из седла в середине забега. Призом в гонке было то самое «палио» — богато расшитая городскими символами Сиены хоругвь. Трофей хранился в победившей контраде до следующих игр. И традиция ежегодных палио, и городское самоуправление в виде контрад существуют в Сиене по сей день. Скачки на Пьяцца-дель-Кампо, предваряемые шествием горожан в исторических костюмах, стали одним из самых популярных туристических аттракционов в регионе Тоскана. Палио, «игрище на мосту» и подобные им развлечения позволяли проявиться в городском пространстве самым сильным и ярким чертам городского самосознания: духу соревновательности, уважению к истории общины и ее традициям, щедрости и умению радоваться бок о бок с собратьями по коммуне.
Долгое время в средневековых европейских монархиях отсутствовало понятие «столица», поскольку средоточие верховной власти находилось там, где в данный момент времени физически пребывал монарх. Последний, как правило, со всем своим окружением и главными должностными лицами страны находился в постоянных разъездах, участвуя в военных кампаниях, а чаще всего — объезжая подвластные земли, поддерживая необходимый контроль и совершая правосудие. У каждого государя были свои любимые резиденции, но королевские замки, располагавшиеся в сердце больших городов, зачастую не входили в их число. Тем не менее без посещения городов — особенно самых крупных и богатых в стране — было не обойтись: там размещались главные административные институты, суды, там собирались сословные представительства. Наконец, богатые города постепенно стали «кошельком» короны: в обмен на привилегии и покровительство город мог финансово поддержать начинания короля, главным образом — ведение войны. На улицах и площадях города встречались друг с другом не только люди самого разного статуса и состояния, но и выходцы из разных регионов, и даже приезжие из дальних стран. И именно в городе все они имели шанс лицезреть своего короля во всем его монаршем великолепии — достаточно было оказаться в нужном месте и в нужное время. Словом, город был важнейшим местом репрезентации верховной власти перед максимально широким кругом зрителей.
Начиная с второй половины XIV в. в Европе переживает расцвет церемония торжественного королевского въезда, или «триумфа». В начале своего царствования монарх должен был посетить крупные города в своих владениях в знак установления своей власти над землями королевства и одновременно — в знак возобновления уже существующего контракта с городской коммуной. Очевидно, что короли и князья и раньше посещали города по торжественным случаям, однако теперь их въезды оформлялись как красочные зрелища с тщательно разработанным сценарием, с участием музыкантов и актеров и с полноценным художественным оформлением. Хотя непосредственный путь от городских ворот до королевской резиденции занимал всего несколько километров, из-за многочисленных остановок шествие могло занимать весь день, с утра до наступления темноты. По маршруту следования устанавливались декорации, подмостки и временные триумфальные арки, каждая из которых представляла определенный сюжет или аллегорию. Устроение таких празднеств требовало от коммуны огромных расходов не только на сам праздничный антураж, но и на угощение для гостей и участников.
«Дневник парижского горожанина», созданный жителем французской столицы во времена Столетней войны, так описывает радость по поводу встречи короля Карла VI в 1409 г.:
На семнадцатый день названного марта месяца, в воскресенье, в Париж привезли короля, какового встречали с великой честью, превосходившей все, что видано было за двести предыдущих лет <…> Все горожане вышли ему навстречу. Шествие же предваряли двенадцать трубачей и с ними огромное множество менестрелей, и по всему пути его следования народ приветствовал его весьма радостными криками «Noel» и осыпал его фиалками и другими цветами, и тем же вечером горожане со всем своим удовольствием угощались прямо на улицах, и во всем Париже зажжены были огни, и по всему Парижу били в тазы.
Помимо расходов, королевские въезды приносили горожанам и вполне ощутимые бонусы. Проезжая по улицам, монарх щедро раздавал милостыню, объявлял помилование преступников, даровал коммунам новые привилегии, нередко отменял налоги, которые в народе считались «несправедливыми».
Во Франции король в момент «триумфа» обладал правом назначения на гильдейские должности в городе и часто пользовался им.
Первые достоверные свидетельства о торжественных церемониях, сопровождавших первый королевский въезд в столицу, во Франции относятся к 1350 г. (торжества по случаю восшествия на престол Иоанна II Доброго), а в Англии — к 1377 г. (начало правления Ричарда II Плантагенета).
С этого времени въезды стали традицией и совершались европейскими монархами не только в начале царствования, но и по другим поводам, таким как коронация, приезд королевской невесты, примирение с взбунтовавшимися подданными, заключение договоров и т. д.
Средневековые королевские въезды имели двойственную природу: с одной стороны, они подражали триумфам римских императоров, а с другой — были призваны уподобить прибытие государя пришествию Бога к своему народу.
Рама для зеркала с изображением средневекового боя
Неизвестный мастер, XIX в. The Metropolitan Museum of Art
Поэтому в описаниях торжеств использовались два термина — «триумф» и «адвент»[38], а в сценариях и оформлении королевской процессии сочетались светские элементы, восходящие к античной мифологии и истории, и элементы религиозные, отсылавшие зрителя к сюжетам из Священного Писания и христианской догматике.
Фромон де Ленс покидает Бордо и отправляется на битву с армией Гаскони
Луазе Лиэдет и Поль Фруа, XV в. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XIII 6, leaf 10, 83.MP.149.10.recto
Гордон Киплинг, рассматривавший королевские въезды с позиций культурной антропологии, продемонстрировал, как устроители празднества проводили многочисленные аналогии между явлением Бога в сотворенном им мире и явлением короля его подданным. В зависимости от ситуации, в ходе своих городских въездов монарх мог уподобляться пришедшему в мир Богомладенцу (в случаях, если король был действительно юным, таким как Ричард II, взошедший на престол в 10 лет), которому ангелы воспевают хвалу, а волхвы и пастухи (соответственно, представители города) приносят дары; Иисусу, вступающему в святой град Иерусалим в Вербное воскресенье; Богу, приносящему на землю мир и справедливость; наконец, грозному судии Апокалипсиса, творящему последний суд над миром.
Взаимоотношения между городами и монархами не всегда были безоблачными и нередко выливались в серьезные столкновения. Так, нежелание сеньора города — короля Франции Филиппа IV Красивого — защитить интересы горожан Брюгге и беспристрастно рассудить внутренние экономические и социальные противоречия в коммуне привели к кровавому конфликту, который вошел в историю как «Брюггская заутреня» (1302). Хронист Джованни Виллани (1247–1348) описывает резню в Брюгге так:
Младшие ремесленники Брюгге — ткачи, сукновалы, мясники, сапожники и прочие — обратились к королю за справедливостью и поднесли ему прошение, чтобы их работа оплачивалась сполна, а непомерные налоги были снижены <…> После этого горожане <…> обратились к королю в Париж. Их тяжбу разбирали целый год, но в конце концов, благодаря деньгам <…> был вынесен приговор против простого народа. Когда известие об этом достигло Брюгге, коммуна вооружилась и подняла мятеж. <…> Тут началось поголовное истребление французов, и у кого из фламандцев в доме они были на постое, те их убивали или вели на площадь Алла, где собрались вооруженные защитники коммуны. Там пленников ожидала такая же участь — их рубили на куски. Кому удавалось сесть на коня, те не могли проехать по перегороженным улицам, из окон в них кидали камни, и многие были перебиты на улице. Женщины при этом проявляли больше усердия, чем мужчины.
Король Ричард принимает командование повстанцами
Эдмунд Эванс, XIX в. Doyle, James William Edmund, A Chronicle of England: B.C. 55 — A.D. 1485, London: Longman, Green, Longman, Roberts & Green, 1864
А вот ссора лондонцев с королем Ричардом II закончилась куда более элегантным способом. Напомню, что в правление Ричарда Плантагенета (1377–1399) Англию потрясала целая серия разнообразных конфликтов (охватившее страну в 1381 г. восстание Уота Тайлера, неповиновение знати), которые впоследствии привели к низложению монарха. Королю удалось поссориться и с корпорацией лондонского Сити: он неоднократно занимал у города деньги, ограничивая при этом торговые привилегии. В 1391 г. в столице начались беспорядки. В ответ Ричард решил перенести все королевские суды из Лондона в Йорк, отправил под стражу избранных мэра и шерифов и назначил новых по своему усмотрению, фактически лишив город самоуправления. Чтобы вернуть себе корпоративные права, Лондону пришлось капитулировать, выплатить королю еще больше средств и торжественно оформить примирение.
Монах-кармелит и по совместительству поэт Ричард Мэйдстон (ум. 1396) посвятил этому событию пространную латинскую поэму «Конкордия, или Согласие, заключенное между королем и городом Лондоном». Он подробно описывает, как были украшены улицы столицы, как выглядели возведенные на площадях инсталляции и, главное, что они обозначали. Глазами автора мы видим величественную процессию: короля со свитой, а затем королеву Анну со своими дамами — они готовятся вступить не просто в Лондон, но в «новую Трою». У ворот процессию встречают лондонские олдермены, облаченные в церемониальные одежды, один из которых:
В левой руке держит ключи [от города], в правой — меч,
Острие которого обращено к держащему. Подобно пленнику,
Со скорбным лицом он держит речь:
«Ваше величество, чье могущество приводит в трепет,
Вы, кого следует в равной мере любить и страшиться,
Воззрите: Ваши смиренные подданные у Ваших ног,
Препоручают Вам все, чем владеют, и себя самих.
Добровольно передавая ключи и меч, город сдается Вам»[40].
За городскими воротами королевскую чету приветствовали горожане. Это была не просто толпа, а организованный порядок — шествие лондонских ремесленных и купеческих гильдий в порядке старшинства.
Гильдия за гильдией выстроились, начиная с последних
Все занимают место согласно статусу,
Все радуются соответственно чести и рангу.
Их одежды — черные, пурпурные, серые,
Прекрасно выкрашенные: зеленые, красные, алые,
Двуцветные. Все гильдии различны по одежде,
Равно и компании, соответственно своим ремеслам[41].
Королевское милосердие также было частью торжественного спектакля:
Здесь перед королем является преступник, убийца,
Приговоренный к изгнанию из страны, он несет деревянный крест.
Он бросается ниц под копыта королевского коня
И с плачем умоляет о прощении, которое государь ему дарует[42].
По мере продвижения королевская процессия останавливалась, чтобы насладиться представлениями на подмостках: так, у ворот Лондонского моста ее встречал Фаэтон на колеснице, полной прекрасных девиц; на Чип-стрит — фонтан с красным вином, над которым загадочным образом парили переодетые в ангелов юноша и девушка; у собора Св. Павла установили сцену с детским хором, представляющим чины и воинства ангельские; у Темпл-Бар[43] был устроен лес с разнообразными живым зверями, из глубины которого появлялся Иоанн Креститель.
Святой пророк указывал на короля и произносил слова, в Евангелии адресованные Христу: «Вот агнец Божий». Во время каждой из остановок королю преподносили дары отнюдь не символической стоимости. Шествие завершилось в королевской резиденции в Вестминстере.
Проект триумфальной арки
Неизвестный автор, XVII в. The Metropolitan Museum of Art
Кульминацией действа было возвращение Лондону его корпоративных прав. Королева выступала в роли ходатая перед мужем:
Какой еще на свете король правит таким городом, как этот,
Что сегодня прославляет и возвеличивает твое имя? <…>
Молю, снизойди с к людям, которые принесли дары
С такой готовностью служить нам обоим,
И прошу, возврати этому городу его древние права[44].
Разумеется, ее просьба была немедленно удовлетворена.
Городу было необходимо заботиться о порядке на площадях и улицах и о безопасности жителей, поэтому ритуалы, связанные с отправлением правосудия, занимали особое место в повседневной реальности общины. Коммуна могла выносить и приводить в исполнение приговоры в рамках собственной юрисдикции. Одновременно в городах действовали королевские, сеньориальные и церковные суды.
В Средневековье реализация правосудия была публичным действом. Наказание преступников, конечно, не относилось к праздникам, но имело отчетливо театрализованный характер. И судебное разбирательство, и приведение приговора в исполнение были подчинены церемониальному распорядку. Все общество — представители власти, судьи, духовенство и рядовые зрители — должно было иметь возможность лицезреть казнь и таким образом удостовериться в соответствии персоны приговоренного, способа наказания и действительности его исполнения. В средневековом сознании любое преступление совершалось не просто в отношении конкретного пострадавшего.
Виселица Монфокон
Франсуа Аалександр Перно, XIX в. Paris Musées / Musée Carnavalet — Histoire de Paris
Действия злоумышленника угрожали внутреннему миру и порядку, представлялись болезнью, поражавшей «тело» общины — будь то захудалая деревня, город, королевство или весь христианский мир. Этим объясняется жестокость и обязательная зрелищность наказаний: страдания преступника воспринималось как компенсация за нанесенный обществу ущерб.
Под влиянием популярного кинематографа у современного человека может сложиться впечатление, что в темном и жестоком Средневековье рубили головы или сжигали на кострах чуть ли не ежедневно и при каждом удобном случае.
Театр правосудия действительно был постоянной частью городской жизни, однако количество реальных смертных приговоров было невелико. Высокая младенческая и женская смертность, гибель мужчин в войнах, косившие людей эпидемии — все это побуждало к тому, чтобы не расходовать человеческие жизни без необходимости. Так, с 1387 по 1400 г. Парижский парламент (высший суд Французского королевства) рассмотрел 200 уголовных дел, из которых только четыре закончились смертным приговором. В Аррасе суд регулярно приговаривал виновных к телесным наказаниям, при этом казнили одного человека в год. К смерти чаще всего приговаривали чужаков и молодых неженатых мужчин. Женщин осуждали на смерть крайне редко (судьи, очевидно, делали скидку на то, что женщина слаба, неразумна и склонна творить зло просто по своей природе, а не в силу умысла или свободного решения). Представителей знати по традиции казнили, отрубая голову мечом (в исключительных случаях могло применяться четвертование). Приговоренных к смерти за распространение ереси сжигали на костре.
Публичные казни и наказания имели практически такую же пространственную структуру, как и городские праздники, и в той же мере отражали внутреннюю иерархию общества. Шествие к месту казни было организовано в виде процессии с участием должностных лиц и духовенства, а в виновника действа летели уже не цветы и радостные восклицания, как это было при встрече короля, а проклятия и комья грязи. Простолюдинов вели по городу или везли прикованными к телеге; знатных особ к месту казни препровождали в повозке. Перед казнью простолюдинов обнажали до пояса, знатные особы оставались одетыми.
Театр средневекового правосудия предполагал динамику действа и эмоциональную вовлеченность зрителей и участников. Весь путь к месту экзекуции давал осужденному множество возможностей для церковного покаяния, и толпа внимательно наблюдала за тем, изрыгает ли приговоренный проклятия или же молится и просит прощения. Публичное покаяние по пути на эшафот или непосредственно перед казнью могло изменить настроение зрителей с осуждения на глубокое сочувствие.
Виселица Монфокон
Адель Лаисне, XIX в. Paris Musées / Maisons de Victor Hugo Paris-Guernesey
Самой позорной по средневековым меркам была казнь через повешение. Она применялась только к простолюдинам, совершившим убийство или разбой (лишь в раннее Новое время казнь через повешение начали применять к закоренелым ворам). Виселицы возводились за городскими стенами и служили как для непосредственного умерщвления, так и для выставления тел напоказ (в том числе и тех несчастных, что были казнены в городе иными способами). Таким образом совершалось символическое исключение преступника из общины. Останки могли находиться на всеобщем обозрении до их полного разложения. Конечности тел были закованы в цепи, при раскачивании ветром проходившие мимо путники вздрагивали от жуткого зрелища и одновременно от леденящих кровь звуков. Дальнейшее погребение казненных вне церковной ограды, за границей города также было символическим действием, отторгавшим умершего от сообщества верных христиан в земной жизни и в вечности. Не только позорная смерть, но и крайне незавидная посмертная судьба преступников должны были предостерегать живущих от дурных деяний.
Впрочем, многие современники прекрасно понимали, насколько разные пути могли привести человека на виселицу. Франсуа Вийон (1431–?), сам чудом избежавший петли, обвиненный в убийстве и разбое, в «Балладе повешенных» призывает к милосердию и молитве за грешные души:
О люди-братья, мы взываем к вам:
Простите нас и дайте нам покой!
За доброту, за жалость к мертвецам
Господь воздаст вам щедрою рукой.
Вот мы висим печальной чередой,
Над нами воронья глумится стая,
Плоть мертвую на части раздирая,
Рвут бороды, пьют гной из наших глаз…
Не смейтесь, на повешенных взирая,
А помолитесь Господу за нас!
Мы — братья ваши, хоть и палачам
Достались мы, обмануты судьбой.
Но ведь никто, — известно это вам? —
Никто из нас не властен над собой!
Мы скоро станем прахом и золой,
Окончена для нас стезя земная,
Нам Бог судья! И к вам, живым, взывая,
Лишь об одном мы просим в этот час:
Не будьте строги, мертвых осуждая,
И помолитесь Господу за нас![45]
Городская среда была куда более благодатной почвой для совершения преступлений, чем деревня с ее традиционным укладом и жизнью у всех на виду. Чем интенсивнее развивалась торговля, тем сильнее был соблазн обмануть покупателя или партнера; чем чаще горожане и приезжие доставали звонкую монету, тем чаще умелая рука карманника срезала с пояса их кошели; чем плотнее друг к другу стояли дома, тем больше возможностей было у вора незаметно проникнуть в богатое жилище. В тавернах и закоулках совершались прелюбодеяния, в сточных канавах находили утопленными нежеланных младенцев, под покровом ночи сбивались разбойничьи банды. Все эти преступления также должны были быть раскрыты, а виновные — наказаны так, чтобы другим было неповадно. И эти наказания должны были быть видимыми, зрелищными.
Одним из самых популярных наказаний за нетяжкие преступления (в том числе связанные с общественной нравственностью) было проведение виновного раздетым по улицам города под свист и улюлюкание. Практиковалось и выставление у позорного столба (время, проведенное в этом унизительном положении, могло меняться — от часа до целого дня, в зависимости от тяжести проступка). Наказание могло состоять в нанесении разного рода заметных увечий — отрезании ушей, разрывании ноздрей и т. д. Провинившегося могли обязать совершить паломничество (в надежде на то, что, пока человек будет идти в Сантьяго-де-Компостела или в Рим, то он либо раскается и вернется домой праведным, либо сгинет по дороге) или иное церковное покаяние. Суровой карой было изгнание: виновный сохранял жизнь, но лишался всех социальных связей; организм города отторгал зло ради сохранения внутреннего мира.
Муниципальные праздники, городские игры и потешные сражения, королевские въезды и наказания преступников — все это позволяло горожанам вместе пережить исключительно яркие, сильные эмоции. Микрокосм города восторгался и гневался, радовался и плакал как единое целое, словом — жил.