IX столетие стало, пожалуй, самой темной эпохой в истории городов Запада. Города перестали быть центрами политической жизни, которая переместилась в замки королей и знати. Города потеряли свой экономический вес, поскольку экономика раннего Средневековья была полностью аграрной. Исключения, разумеется, были: свидетельством тому — вечный град Рим; не затихала жизнь в городах Испании, многие из которых были основаны еще в доримские и римские времена, а с VIII в. находились под арабским господством; в нескольких средиземноморских портах, которые контролировала сначала Византия, а затем арабы: Неаполь, Салерно, Бари, Сиракузы. Во мраке «темных веков» из моря поднимается чудо Адриатики — Венеция, город на сваях.
А затем город начал постепенно пробуждаться ото сна. Вторая, средневековая волна урбанизации прокатилась по Европе неравномерно. Сначала она захватила Италию, затем территорию Франции и Англии, потом — более отдаленные территории, находившиеся за границами Pax Romana, — Германию и земли славянских и балтских племен. До конца Средневековья очень слабо урбанизированными оставались Ирландия, Шотландия и Скандинавия.
Города росли разными темпами и разными путями. Проще всего было вернуться к жизни тем городам, которые построили римляне. Они, как правило, уже располагались в стратегически выгодных местах и соединялись дорогами, а римскую дорогу, как известно, не в состоянии повредить даже катастрофа вселенского масштаба. Дело было за малым — приспособить пришедшие в негодность улицы и дома к нуждам новых обитателей. Так, амфитеатр в галльском Арелате (Арле), возведенный по образцу римского Колизея, был застроен изнутри домами и превратился в крепость. Такая же судьба постигла амфитеатр в Ниме. Повсеместно римские общественные здания и бани перестраивались в церкви, на фундаментах римских жилых домов возводились новые стены и даже в Вечном городе Форум был застроен и превратился в обычный городской квартал. Не стоит упрекать людей Средневековья в неуважении к античным памятникам: представления о самоценности артефактов прошлого появятся лишь в раннее Новое время. А пока жизнь брала свое.
Но гораздо чаще на карте Европы возникали совершенно новые города. Многие из них вырастали из бургов — небольших крепостей, которые возводились в пограничных регионах с оборонительными целями. Первоначально бурги служили для размещения небольшого гарнизона, который мог отбить атаку неприятеля (например, внезапно появлявшихся из утреннего тумана скандинавов), а население округи укрывалось в его стенах лишь на время опасности. В тех случаях, когда бург основывал и поддерживал в боевой готовности король, поселение получало постоянную материальную поддержку. Постепенно бурги, предоставлявшие окрестным жителям безопасность и защиту, разрастались и превращались в города.
И все же молодым европейским городам потребовался период взросления, «время для поисков себя», для обретения своей подлинной сущности. До конца XI столетия город — скопление домов, окружавших крепость или замок, — все еще напоминал большую деревню. Там жили люди, имевшие совершенно разный социальный уровень и правовой статус: крестьяне, надел которых располагался неподалеку; рыцари и представители знати, клирики собора, торговцы и ремесленники. Но с какого момента их можно было охватить общим названием «горожанин»? И вообще, что значит «быть горожанином» в средневековом смысле слова?
Города могли вырастать из поселений у подножий феодального замка — центра политической власти в округе, или из населенных пунктов, удачно распложенных на пересечении торговых путей, где регулярно проводились ярмарки. В письменных источниках для обозначения городских поселений использовался целый спектр понятий. Города, в которых находилась кафедра епископа, именовались на римский лад civitas; укрепленные пункты, имевшие военное значение, назывались германским словом bourg (англ. borough, итал. borgo), а на латыни castellum (букв. «замок») или castrum (букв. «военный лагерь»). Использовались термины oppidum, urbs, municipium. Современное французское слово «город» (ville) происходит от латинского villa.
По моему глубокому убеждению, самая важная часть исторической науки и самая интересная часть ремесла историка — не даты и имена, не реконструкция деталей событий или быта и даже не анализ фундаментальных процессов в политике, экономике или обществе. Это изучение того, как и почему менялось человеческое сознание. Хороший историк стремится понять, как человек той или иной эпохи думал, как идентифицировал себя самого и как воспринимал окружающий мир. Какие идеи приходили в его умную или непутевую голову и с помощью каких слов он эти идеи выражал. Так вот, в конце XI столетия сознание жителей городов коренным образом меняется, они начинают мыслить о себе совершенно иначе, чем раньше. Качественное изменение заключалось в том, что горожане начали осознавать свою принадлежность к единому целому, группе, отличавшейся от всех ранее известных статусов и объединений. Город как пространство, городской стиль жизни и городские занятия, риски и возможности — все это становится источником новой самоидентификации.
Амфитеатр в Арле
Неизвестный художник, XVIII в. Wikimedia Commons
Самосознание средневекового человека неизбежно требовало принадлежности к чему-то большему. В отличие от нашего современника, который мыслит себя уникальной и автономной личностью, европеец в Средние века отождествлял себя с семьей, родом, местом рождения или обитания, а знатный человек вписывал себя в разветвленную систему вассально-сеньориальных связей. «Кто ты, добрый молодец, и какого рода-племени?» — спрашивают героев в сказках. Поэтому-то одним из самых страшных наказаний считалось изгнание: искусственным образом разрывались те связи с общиной и территорией, которые не просто обеспечивали безопасное физическое существование, но позволяли человеку быть самим собой.
Амфитеатр в Арле
Современная фотография. Mazur Travel / Shutterstock
Процесс, в результате которого город рождается не только как физическая, но и как формализованная правовая реальность — городская коммуна, — принято называть «коммунальным движением» или даже «коммунальной революцией». Communitas в самом широком смысле означает «общность», «община». Узы, связующие людей настолько крепко, что из множества отдельных элементов возникает качественно новый субъект — город. Вспомним, что однокоренное слово communio на латыни означало церковное таинство причастия, евхаристию, благодаря которой члены Церкви становились единым целым, единым мистическим телом друг с другом и со Христом.
Интересно, что для описания этой новой правовой реальности современники чаще использовали не слово «корпорация» (от corpus — «тело»), а понятие universitas. Его другое значение — Вселенная; городская корпорация, таким образом, позиционировалась как самодостаточный и живущий по собственным законам мир, тот самый неоплатонический микрокосм, о котором мы говорили в предыдущей главе[11]. Человек, принадлежавший к корпорации, с полным правом мог считать и называть себя горожанином.
Корпоративные узы между горожанами возникали в момент принесения клятвы. Кто же, кому и в чем клялся? Средневековье знало два типа клятв. Первый — это клятва иерархическая, когда в верности друг другу клялись неравные по статусу субъекты. Именно такие клятвы приносили вассал и сеньор: вассал обещал быть верным и выполнять обязательства, связанные со службой, сеньор же обещал защиту и справедливый суд своему человеку. Второй вид клятвы — клятва между равными, и именно такими были присяги горожан. Любые клятвы в Средневековье воспринимались исключительно серьезно, поскольку имели религиозный характер, а их нарушение считалось тяжким грехом и имело тяжкие последствия для бессмертной души. Город был клятвенным сообществом, conjuratio, не просто объединением людей, а священным союзом.
Конечно же, это равенство было весьма условным. Жители города отличались друг от друга по множеству параметров: одни пришли в город недавно, другие — несколько поколений назад; одни были богаче, другие — беднее; одни занимали должности в городской администрации, другие — нет, и так далее. Однако все эти люди были равны в главном — в статусе, правах и обязанностях горожанина. Клятву не могли приносить дети (возраст совершеннолетия колебался от 14 до 18 лет), женщины и иноверцы (речь идет преимущественно об иудеях, живших в пределах города). Формулы клятв варьировались: новый член корпорации мог клясться в верности «мэру и добрым людям», как в Бристоле, «мэру, шерифам и общинному совету», как в Нориче, или «лорду чемберлену и добрым людям», как в Йорке. Принесение присяги было торжественным действом, на которое собиралась вся городская коммуна. Потенциальный горожанин обещал быть верным городу «своим телом и имуществом» (Норич). Клятва сопровождалась жестами: правую руку клали на Евангелие или на реликварий с мощами святых. В XIV–XV столетиях в немецких городах клялись, воздевая к небу три пальца правой руки — большой, указательный и средний, символизировавшие три лица Святой Троицы. Оставшиеся два пальца, безымянный и мизинец, символизировали душу и тело присягавшего. Завершалась клятва словами «помоги мне Бог».
Польский король Владислав II Ягеллон переводит город Луков из-под польского и русского законов в магдебургское право
XV в. Biblioteka Narodowa
Возможно, вы слышали поговорку «Городской воздух делает свободным». На самом деле эту красивую формулу придумали историки в XIX столетии, однако она прекрасно объясняет суть явления. Принадлежность к городскому организму меняла правовой статус человека, жившего в городе. Если ранее он находился в каких-либо отношениях зависимости, то, прожив в городских стенах год и один день, становился свободным. И это была не просто абстракция. Свободный человек мог свободно распоряжаться своим имуществом — приобрести в городе собственность, продать ее и оставить в наследство детям; мог беспрепятственно перемещаться с места на место, наконец, мог вступать в брак, не спрашивая разрешения сеньора!
В муниципальной хартии Хильдесхайма (1249)[12] значится: «Каждый, кто приехал в город и в течение года и одного дня не был истребован своим хозяином, да не будет никем и никогда объявлен чьим-либо сервом»[13]. А право города Гослара, которое в 1219 г. даровал его жителям император Фридрих II, защищало не только права горожан при жизни, но и их репутацию после смерти:
Всякий, проживающий в городе Госларе и никем при жизни не изобличенный в сервильном состоянии, после смерти никем не может быть назван сервом, и никто да не посмеет обратить его в сервильное состояние. Если же какой-либо чужак войдет в этот город для проживания и пребудет в нем год и день так, что никто не oбвинит и не уличит его в сервильном состоянии, да возрадуется он свободе, являющейся общим достоянием других горожан а после смерти никто да не посмеет предъявлять в отношении его претензии как к своему серву[14].
Путь к обретению нового статуса никогда не был легким. До нас дошли описания жестоких столкновений между горожанами и феодальным сеньором города, которым чаще всего был местный епископ. Конфликт обострялся еще и тем, что епископ одновременно обладал в городе и светской властью (собирал налоги, поддерживал порядок и вершил суд), и был носителем власти духовной. Я приведу здесь самую известную и самую кровавую историю противостояния города и епископа.
События разворачивались во французском городе Лан, а поведал нам о них Гвиберт Ножанский (1055–1124), монах-бенедиктинец, больше всего известный благодаря написанной им истории первого Крестового похода («Деяния Бога через франков»). Однако Гвиберт оставил потомкам еще и собственное жизнеописание («О моей жизни»), где, помимо прочего, рассказывает и о Ланской коммуне.
Гвиберт повествует о том, что Лану на протяжении многих поколений ужасно не везло с епископами. На Ланскую кафедру один за другим восходили люди порочные и алчные, и неудивительно, что со временем «начали появляться предпосылки к разорению города, его церквей и всей провинции». Наконец епископом стал Гальдрик (в других вариантах — Вальдрик или Годрик), которого горожане сразу же невзлюбили за злонравие и совершенно неподобающие духовному лицу выходки. Очень скоро Гальдрик поссорился с Жераром де Кьерзи, острым на язык, но уважаемым и доблестным бароном; что еще хуже, нанял убийц, чтобы его устранить; и уж совсем чудовищной стала развязка — убийство барона Жерара прямо в стенах кафедрального собора. Словно наслаждаясь безнаказанностью, епископ поощрял самые худшие устремления своих приспешников: «Представители власти и их слуги открыто поддерживали воровство и даже вооружали грабителей. Ночью никто не чувствовал себя в безопасности, так как действительно мог быть ограблен, пленен или убит»[15], — пишет Гвиберт Ножанский.
В 1112 г. терпение горожан лопнуло. Гвиберт считает случившееся справедливым возмездием: «Бог не стал более сдерживать свою кару и в итоге позволил накопившейся злобе претвориться в неприкрытую ярость. Ибо движимый безудержной гордостью падет от мщения Божьего». Ланцы задумали убить епископа Гальдрика во время церковного праздника и осуществили свой замысел. «Когда во время шествия процессии начался небольшой беспорядок, как это часто бывает среди толпы, один горожанин вышел из церкви, полагая, что пришло время для задуманного убийства. Он начал снова и снова громко кричать: “Коммуна! Коммуна!” — словно подавая условный знак»[16].
Так под лозунгом защиты коммуны в городе начался кровавый хаос, жертвами которого стали многочисленные клирики, слуги епископа и в конце сам Гальдрик. Его обнаружили спрятавшимся в сундуке: «Несмотря на его жалобные мольбы, готовность поклясться отречься от епископства, наградить их несметными богатствами, уехать из страны, они с каменными сердцами глумились над ним. Затем человек по имени Бернар из Брюйера выхватил меч и безжалостно вышиб мозги грешника из его святой головы. <…> В довершение всего ему отрубили ноги и нанесли много других ран. Увидев на пальце бывшего епископа перстень и не сумев легко снять его, Тьего отрубил мертвецу палец мечом и взял перстень. Раздетое донага тело бросили в углу около дома капеллана. О Боже, кто расскажет, какие насмешки бросали в него прохожие, когда оно лежало там, какими камнями и комьями грязи было оно осыпано?»[17]
Конечно, нет оснований считать разгневанных жителей Лана противниками Церкви как таковой или идейными сторонниками общинного самоуправления. Они лишь справедливо полагали, что смогут обеспечить безопасность своих жилищ и прибыльность своего дела гораздо лучше, чем чуждый городу правитель. После победы коммуны (она состоялась лишь в 1128 г., то есть через 16 лет после описанного мятежа) епископы Лана продолжали исполнять свой пастырский долг в кафедральном соборе, но уже не могли вмешиваться в процесс управления городом.
Частым союзником городов в обретении независимости от локального сеньора и обретении корпоративного статуса была верховная власть в лице короля или, на обширных территориях Священной Римской империи, императора. Приведу лишь один пример.
В 1152 г. только что избранный на императорский престол рыжебородый герцог Швабии Фридрих Штауфен, который войдет в историю под прозвищем Барбаросса, занимался поиском союзников в конфликте с папским престолом. С одной стороны, он давно хотел ограничить вмешательство Церкви в светскую юрисдикцию, с другой — должен был принудить папу короновать его в Риме. Для решения этих задач нужна была не только армия, но и деньги, а также поддержка подданных внутри империи.
Фридрих, как и другие императоры из дома Штауфенов после него, обратил взор на города. Он верно предположил, что горожане, богатства и права которых он милостиво защитит, отплатят ему благодарностью, верностью и, конечно, звонкой монетой — налогами, которые пойдут не в епископский, а в императорский карман.
Фридрих Барбаросса
Миниатюра из иллюстрированного манускрипта Weingartner Stifterbüchlein, XVI в. The State Library of Württemberg
Роль императора как справедливого судьи, носителя порядка и защитника горожан от любых нестроений отражена в прологе утвержденного Фридрихом I городского права Аугсбурга (1152 г.).
Фридрих, Божьей милостью император… Да будет ведомо, как город Аугсбург, расстроенный то нерадением и бессилием епископов, то отсутствием и продолжительной занятостью императоров в отдаленных землях, крайней неустроенностью права, а больше всего — со всех сторон отягощенный неслыханными и богу ненавистными поборами фогтов[18], наконец, ныне озарен светом славнейшего права, ибо Господь [его] пожалел, а благочестивый император Фридрих простер руку утешения, и епископ Конрад [это] признал. Ибо действительно, случилось так, что вышеназванный император вошел в этот город и нашел его взволнованным и потрясенным словно бы каким-то мрачным забвением его права, а епископ Конрад со всем клиром и народом этого города предстал перед ним и растрогал его слезной жалобой на то, что в городе не существует никакого твердого правопорядка. Поэтому благочестивый и католический император, поскольку он вооружен не только оружием, но и законами, предписал провозгласить, что они должны быть управляемы общим советом, каковой издревле был учрежден по праву и законному установлению. И они, не измышляя ничего нового, не отбрасывая ничего из древнего устройства, ни права фогтов, городского префекта, горожан, всех сословий этого города, в присутствии фогта Адельгоца и префекта Конрада, которые ничего не возражали, объявили, что эта грамота засвидетельствована в курии Регенсбурга, а император утвердил ее своей властью[19].
Городские корпорации в средневековой Европе формально имели разный статус. На территории Священной Римской империи те общины, права которых, как в Аугсбурге, гарантировал император, назывались «имперскими городами» (среди них — Кельн, Майнц, Шпейер, Страсбург, Базель и др.) и являлись его непосредственными вассалами. Другая группа городов называлась «вольными». На деле разница между ними была невелика, и возможность навязывать свою волю даже имперским городам у верховной власти была очень ограничена. В Англии большинство городов, включая самые крупные (Лондон, Йорк, Бристоль, Ковентри) были «королевскими», то есть получили хартию о самоуправлении от короля. В XIII столетии позиции английских городов на политическом ландшафте королевства существенно усилились, поскольку их представители получили право присутствовать в Парламенте. Основной задачей английского Парламента в Средневековье и раннее Новое время было вотирование налогов и субсидий в пользу короны, и в случае их одобрения именно на города ложилась львиная доля расходов. Чтобы заручиться лояльностью горожан, английские монархи, со своей стороны, обеспечивали городским общинам значительные привилегии и проводили протекционистский курс во внешней торговле, благодаря которой процветали портовые города. По другую сторону пролива, во Франции, города также участвовали в сословном представительстве — Генеральных штатах, но в несколько меньшем масштабе, чем в Англии. Депутатов могли присылать только bonnes villes, «достойные города», то есть те, чьи законы и привилегии были утверждены и регулировались королем.
Принципиально важным было то, что хартия, в тексте которой фиксировался автономный статус города и основные принципы городского самоуправления, была письменным документом, тогда как в остальных сферах администрации и права продолжал господствовать неписаный обычай. Хотя каждая городская хартия фиксировала окончание уникальной истории борьбы общины за самоуправление, нередко за основу брались такие хартии, в которых объем прав и порядок управления были описаны особенно удачно. Во Франции многие города копировали хартию Лорриса (1155) или Руана (1150), в Испании — обычаи (фуэро) Куэнки. Для городов, возникавших на обширных территориях современной Северной и Восточной Германии, Польши, стран Балтии, Беларуси, Украины и Западной Руси, «образцовым» стало право немецкого Магдебурга. «Магдебургское право» использовалось почти в тысяче больших и малых городов Европы.
Любек, ратуша и Мариенкирхе
Неизвестный художник, XIX в. Private collection / Wikimedia Commons
Итак, города добились всего, что необходимо для дальнейшего процветания. Каждый город был самостоятельным правовым субъектом и стремился следовать выгодной для себя экономической и политической стратегии. Власти городов достаточно быстро осознали, что отстаивать свои интересы эффективнее вместе, а не поодиночке. Возникают лиги (союзы) городов. Когда уже знакомый нам Фридрих Барбаросса, покровитель городов Германии, решил распространить свою власть на итальянские земли, коммуны севера Италии в 1167 г. воспротивились и объединились в Ломбардскую лигу — военный союз городов, просуществовавший до 1250 г. Число городов, присоединившихся к Лиге, постоянно росло, и постепенно к 16 первоначальным членам присоединились все города Ломбардии. Лидером Лиги стал самый крупный из них — Милан. Главной целью этого объединения, которое на латыни именовалось Societas Lombardie, было создание общего войска, сформированного из ополчений союзных городов. Вопросы, связанные с взаимодействием коммун и принятием общих решений обсуждались на ассамблеях, которые назывались colloquium или parliamentum. Примечательно, что тех жителей, которые не были согласны с общей политикой Лиги, изгоняли из их коммуны. Триумф союзников наступил в 1176 г., когда армия Лиги под собственным штандартом сумела нанести поражение императору в битве при Леньяно. Сражение было длительным и жестоким, Фридрих Барбаросса был тяжело ранен и чуть не лишился жизни, а для итальянцев победа городов над германскими войсками стала славной страницей национальной истории. Ломбардская лига и впредь эффективно сдерживала амбиции Священной Римской империи. Финальным эпизодом противостояния Лиги с императорами из династии Штауфенов стала осада Пармы Фридрихом II (1220–1250). В 1247 г. пармские ополченцы не только смело защищали город, но в итоге, получив помощь союзников, захватили и разрушили лагерь осаждавших вместе с хранившейся там казной, а в качестве трофея забрали императорскую корону. Униженному императору пришлось выкупать символ своей власти за немалые деньги. Вскоре, в 1250 г. император Фридрих скончался, германская угроза итальянским коммунам перестала существовать, и Ломбардская лига распалась.
Союзы городов, подобные Ломбардской лиге, появлялись в Средневековье неоднократно. Почти параллельно с ломбардцами свою оборонительную лигу создали города Тосканы, в XIV столетии имперские города Эльзаса объединились в Декаполис (Десятиградие) для защиты своих привилегий.
Заседание совета Эберхарда Вюртембергского
Неизвестный художник, XVI в. Landesmuseum Württemberg
Но самым знаменитым и наиболее успешным городским союзом в XII–XVI столетиях стала Ганза, или Ганзейская лига. В отличие от Ломбардской и подобных ей лиг, членство в которых скреплялось торжественной клятвой, Ганза была достаточно аморфным объединением, в которое входило от семидесяти до восьмидесяти городов, расположенных на побережьях Северного и Балтийского морей и в близлежащих регионах. Членство в союзе не было формализованным, достаточно было посылать представителей города на Hansetag — ассамблею, проводившуюся в городе Любек, и придерживаться принятых там решений. Степень вовлеченности городских коммун также была разной. Такие города, как Любек, Росток, Гамбург, Штральзунд и Кельн, определяли нормы и правила торговли внутри союза; в других, даже очень важных с экономической точки зрения городах (Лондоне, Брюгге, Венеции, русском Новгороде), Ганза имела лишь свои представительства — конторы. Купцы ганзейских городов вместе боролись с пиратством, регулировали качество товаров и процедуру сделок внутри союза, добивались привилегий у монархов и князей, а в случае необходимости начинали с ними войну. Так, в XV в. на пике своего могущества Ганзейская лига дважды вступала в войну: в 1426–1435 гг. — с государствами Кальмарской унии (Данией, Швецией и Норвегией), а в 1470–1474 г. — с Англией. Оба раза в выигрыше оказывались ганзейские купцы.
Но как же городским коммунам удавалось стать столь мощными и опасными фигурами на политической карте? Ответ кроется прежде всего в эффективной системе внутреннего самоуправления.
В городах возникли два принципа, актуальных и для жизни современного общества. Первый из них — выборность должностных лиц и их ответственность перед всей коммуной; второй — коллегиальность управления. Средневековые коммуны стали для Европы своеобразной лабораторией, где эти принципы вызревали и оттачивались.
Нужно помнить, что средневековый принцип проведения выборов в корне отличался от избирательных кампаний Нового времени. В современном обществе выборы — по крайней мере в теории — предполагают свободную конкуренцию претендентов. Финальное решение остается за избирателями, которые выражают свои личные симпатии или антипатии по отношению к самим кандидатам и к их политическим или экономическим программам.
Считалось, что тот, кто ведет добродетельную христианскую жизнь, впредь будет выносить справедливые решения во вверенной ему юрисдикции. Находить кандидатов следовало среди «лучших», что в условиях средневекового города означало представителей семейств, связанных с коммуной на протяжении поколений и владеющих значимой собственностью в городе.
Люди Средневековья действовали иначе. В определенном смысле они сами никого не выбирали. Неважно, шла ли речь о выборах нового аббата в монастыре, выборах императора князьями Священной Римской империи или о выборах магистрата[20] в городской коммуне: выборщикам предстояло не выразить собственное субъективное мнение, а верно распознать Божью волю. Бог, устроитель и хранитель существующего в мире порядка, уже предназначил человека к тому или иному служению, а общине оставалось лишь указать на правильную кандидатуру. В отличие от современного общества, где при выборе должностного лица (представим себе идеальную ситуацию) учитываются его профессиональный опыт и знания, в Средневековье следовало определить наиболее достойного кандидата. Обладатель любой должности прежде всего должен был быть добрым христианином, вести себя соответственно статусу, не совершать тяжких грехов и — это важное требование — иметь добрую репутацию.
Феодальная титулованная знать не жила в городах, но со временем влиятельные семьи города превратились в своего рода «муниципальную аристократию» (их могли называть патрициями, грандами), из числа которой и рекрутировались обладатели должностей.
Верховная власть в автономной коммуне принадлежала собранию всех ее членов — горожан. Конечно, часто собирать такую ассамблею было крайне затруднительно, поэтому параллельно с рождением коммуны появлялись и ее первые выборные институты. Очень сложно привести к единому знаменателю все варианты городской администрации, тем более что они сильно различались в каждом из регионов Европы.
К XIII в. в большинстве городов, добившихся автономии, высшим судебным и одновременно законодательным органом был городской совет, а высшая исполнительная власть находилась в руках выборного магистрата — мэра (в Англии, Шотландии, Франции, Испании) или бургомистра (в Германии, Польше, Чехии). Городские советы могли принимать разнообразные формы, от более демократических в Северной Европе до олигархических в Италии, но именно благодаря им развивалось городское право. На них лежала ответственность за разрешение конфликтов — как личных, так и коммерческих — между горожанами, и на основе этого опыта городские советы издавали статуты, то есть правовые документы, регулировавшие городскую жизнь во всех ее деталях. Состав и порядок формирования городских советов тоже был разным: в него могли входить представители городских гильдий, церковных приходов или районов, на которые город разделялся для сбора ополчения. Влиятельные семьи прилагали немалые усилия, чтобы создать в совете собственную клиентелу — группу людей, связанных с ними родством или общими финансовыми интересами. Доминирование самых богатых — а значит, самых коммерчески успешных семейств в совете и на ключевых муниципальных должностях — в большой мере было оправданным: такие люди понимали ситуацию на рынке, имели связи в соседних регионах, находили общий язык с духовенством и феодалами и могли предлагать тот или иной план действий для своего города. Мир, процветание и безопасность коммуны в целом были залогом их собственного успеха.
Разумеется, отношения между различными группами горожан не всегда были идиллическими. Термины «жирный народ» и «тощий народ», впервые были использованы во Флоренции в XIII в. и означали, соответственно, членов богатых и влиятельных цехов и городскую бедноту. Очень быстро эти прозвища прижились по всей Италии и Франции — регионах, где происходило большинство внутригородских конфликтов. Так, в 1280 г. в Дуэ ткачи восстали против действий городского совета, убили нескольких его членов и множество жителей города. В 1307 г. городская беднота в Турне уже во второй раз восстала против повышения налогов. Хронист Жиль ле Мюизи сообщает, что недовольные «побили сборщиков налогов, собрали их всех, отвели к городским воротам, где и повесили, а тела сбросили в ров»[21]. В конфликт пришлось вмешаться королю Франции, налоги отменили, и никто из мятежников не понес наказания. Еще более трагический размах приобрело в 1378 г. восстание чомпи (чесальщиков шерсти) во Флоренции. Чомпи и примкнувшие к ним бедные ремесленники требовали не просто повышения оплаты своего труда, но и политических прав в коммуне. Восставшие сумели захватить дворец подеста и дворец сеньории, где размещались институты городской власти, и создать собственное правительство. Восстание продолжалось чуть больше месяца и в итоге было жестоко подавлено силами городского ополчения.
Палаццо Веккьо
Флоренция, Италия. Wikimedia Commons
Мэру и городскому совету подчинялись многочисленные городские чиновники разного уровня. Их должности формально были выборными, а сроки занятия должностей различались от нескольких лет до пожизненных. Как и сегодня, стремление городской элиты закрепить контроль над делами и финансовыми потоками в городе приводило к кумовству и коррупции. Французский юрист Филипп де Бомануар (1247–1296) так пишет об этой проблеме, и его негодование звучит в высшей степени современно:
Мы видим немало городов, где бедные и средние люди не имеют участия в управлении, но все оно у богатых, потому что люди коммуны боятся их или вследствие их богатства, или вследствие их родства. Случается, что один из них, пробыв год мэром, присяжным или казначеем, на следующий год делает таковыми своих братьев, племянников или других близких родственников, так что в продолжение десяти или двенадцати лет у богатых все управление в добрых городах. Когда же люди хотят от них отчета, они прикрываются указанием, что они-де отчитались одни перед другими, но в таких случаях этого нельзя терпеть, ибо в делах коммуны отчеты не должны приниматься теми, которые сами должны отчитываться[22].
Все должностные лица и члены совета приносили торжественную клятву, в которой обещали соблюдать законы и обычаи города, а также действовать в интересах городской корпорации. Город как полноценное юридическое лицо использовал собственную печать, которой скреплялись важные акты и договоры, а имел также герб и городское знамя. Городской герб помещали на воротах коммуны точно так же, как феодальная знать украшала гербом въезд в замок. Герб был знаком достоинства городской корпорации и элементом коллективной идентичности горожан. Например, повторяющаяся последовательность из девяти геральдических щитов, с XIV в. и по сей день украшающих башню городской ратуши — Палаццо Веккьо во Флоренции, языком геральдических фигур рассказывает о сущности и истории городской коммуны. Первый щит с красным крестом на белом фоне символизировал граждан Флоренции; второй, с красной лилией на белом, — сам город; золотые скрещенные ключи на красном фоне — Церковь; разделенный красно-белый щит — первого союзника Флоренции, города Фьезоле. Синий щит с латинским словом libertas напоминал о свободе коммуны, а на остальных щитах изображены эмблемы, которые даровали городу его союзники, папы и короли.
Городское знамя разворачивалось в бою, напоминая ополченцам, за чьи интересы они сражаются, и во время торжественных городских процессий, внушая гордость за свою городскую родину. Постепенно гербами обзаводилась городская аристократия, гербы и знамена обретали городские гильдии. Все эти символы присутствовали в городском ландшафте и напоминали новым поколениям горожан о том, что город — это не просто дома и улицы; город — это конкретные люди, их привилегии и свободы. Фернан Бродель[23] считал, что именно в городах возникает первая для европейцев форма патриотизма. Город становится отчизной, patria.
Три сословия
Якоб Мейденбах, XV в. The Bavarian State Library
С XI в. средневековые интеллектуалы представляли общество как трехчастную структуру, которая включала тех, кто молится (oratores), тех, кто сражается (bellatores), и тех, кто трудится (laboratores). Эту трехчастную модель впервые предложил в первой трети XI в. епископ Адальберон Ланский (ум. 1030/31), а подробно исследовал выдающийся французский медиевист Жорж Дюби. Речь шла о трех функциях, которые исполняли соответственно клирики — епископы, священники и монашествующие (молитва за весь мир), рыцарство (к которым причислялись короли, князья и вся феодальная знать, призванная защищать Церковь и всех верующих) и трудившиеся на земле крестьяне, которые обеспечивали пропитание молящимся и сражающимся.
Схема прекрасная и гармоничная, напоминающая саму Пресвятую Троицу… Однако в этой гармонии не было места городу и горожанам. Действительно, кто они и чем заняты? Жителей города невозможно было отнести к laboratores, ведь ремесленное производство, а тем более торговля, приносящая денежную прибыль, — совсем не то же самое, что сельскохозяйственный труд. Горожан, таких разных по статусу, доходу и занятиям, можно было объединить только по одному признаку — по месту их обитания. В словаре Средневековья окончательно утверждается новое слово «буржуа», то есть человек, живущий в «бурге», городе.