Наверное, всем нам приходилось хотя бы раз в жизни путешествовать из города в город на большие расстояния: на поезде, автобусе или автомобиле. Когда наша поездка близится к концу, в окно мы видим, как леса и поля постепенно сменяются дачными поселками, начинается промзона, коттеджи уступают место многоэтажкам, а парки — многополосным проспектам. Но как понять, это уже город или еще не совсем? Разумеется, на карте обозначены административные границы населенных пунктов, на трассах стоят дорожные знаки, указывающие, что в пределах городского поселения следует снизить скорость, но что говорят наши ощущения? Где и с чего начинается город?
Примерно так же обстоит дело с датировкой рождения первых городов. В какой момент поселение людей на конкретном небольшом участке земли перестало быть простым скоплением домов и хозяйственных построек и превратилось в город, обретя новое качество и статус?
Принято считать, что древнейшие города возникли в IV тысячелетии до н. э. в Месопотамии (этот регион Юго-Западной Азии охватывает территорию современного Ирака, северо-восток Сирии и юго-восток Турции), чуть позже — в Египте. Многие из этих поселений берут свое начало еще в период неолита (8550–5000 гг. до н. э. для данной территории). Затем происходит качественный исторический скачок, в результате которого конгломерат деревень, существовавший на одном месте многие столетия без всяких изменений, превращается в поселение совершенно нового типа — в город.
К числу древнейших городов на нашей планете принадлежат Эриду, Урук и Ур (царем Урука был главный герой аккадского эпоса Гильгамеш, а Ур Халдейский упоминается в Библии как родина праотца Авраама). Многие города Древнего Востока со временем пришли в запустение из-за климатических изменений или войн; другие сохранили жизнь на своих улицах и площадях до сего дня, несмотря на разрушения, смену культур и религий: это Иерихон, Дамаск, Библ, Иерусалим.
В 1950 г. выдающийся археолог Вер Гордон Чайлд опубликовал в английском «Журнале городского планирования» статью под громким названием «Городская революция» (Urban revolution). В небольшом тексте, который сегодня является одним из самых цитируемых в истории урбанистики, Гордон Чайлд сформулировал десять формальных признаков того, что поселение превратилось в город. Эти критерии неоднократно корректировались, но тем не менее они актуальны и сегодня.
Итак:
1. Города превосходили все ранее известные поселения по занимаемой площади и по плотности населения.
2. В городе появились люди, которые не были заняты сельским хозяйством, а обеспечивали свои жизненные потребности иным способом: ремеслом или торговлей.
3. Город был местом концентрации огромных ресурсов, собиравшихся в виде налогов царю или подношений божеству с тех, кто занимался земледелием на подвластных городу территориях.
4. Эти ресурсы позволяли возводить в городе монументальные постройки, невозможные в деревнях, — храмовые комплексы и царские дворцы.
5. Благодаря храму и/или дворцу в городе возникала обширная элита, не занятая ручным трудом: это были жрецы культа, царедворцы и охрана правителя.
6. Необходимость учитывать налоги, управлять большим количеством людей и распределять ресурсы, а также передавать эту информацию следующим поколениям привела к возникновению сложных систем счисления и письменности.
7. А там, где есть письменность, рождаются науки: математика, геометрия, астрономия.
8. …и расцветают искусства: скульптура и живопись.
9. Растущие потребности и необходимость обеспечивать город все новыми ресурсами и сырьем приводят к тому, что возникает межрегиональная торговля.
10. Наконец, в пределах города традиционные родовые механизмы управления жизнью общины уступают место «государственным» структурам.
Так новорожденный город обретал свое лицо, менял сознание людей, обитавших в его стенах, и одновременно преображал мир вокруг. Жизнь в городе уже не строилась на ежегодно повторявшемся предсказуемом цикле сельскохозяйственных работ, а шла в ритме религиозного культа могущественных богов и постоянно развивавшейся верховной власти царей. Древневосточные государства — Шумер, Аккад, Вавилония, Египет — были монархиями с исключительно мощной деспотической властью, сакральной и стоявшей на недосягаемой высоте по сравнению даже с местными элитами, не говоря уже о рядовых подданных и рабах. Монументальная архитектура города визуализировала именно такую модель правления. Первоначально доминирующим сооружением в древневосточном городе был храм: обитавшее в нем божество считалось покровителем царя (владыки дворца) и подлинным господином всех его обитателей. Посмотрите на зиккурат в городе Ур: он был посвящен лунному божеству Нанна, а своим обликом напоминал труднодоступную гору. Между богами и людьми, между повелителем и подвластными пролегала пропасть.
Великий зиккурат в Уре
Abbas Al Yasiri / Shutterstock
Такова была первая — но отнюдь не последняя — историческая форма городского поселения.
Постепенно урбанизация распространилась и на Европейский континент. Первые греческие города Пелопоннеса — Фивы, Микены, Аргос (II тыс. до н. э.) — своим обликом еще во многом напоминали древневосточные мегаполисы, и в них бесспорной и единственной доминантой, архитектурной и смысловой, был царский дворец. Но примерно в VIII–VI вв. до н. э. мы видим на территории Греции расцвет городов совершенно нового типа, который сами греки, а вслед за ними историческая наука называли полисами. Афины, Коринф, Спарта, Фивы, Милет, Дельфы — всего более тысячи крупных и мелких поселений полисного типа насчитывают исследователи в античной Греции и в ее средиземноморских и черноморских колониях.
Для того чтобы город мог называться полисом, он должен был существовать в двух измерениях: в первом — физическом, пространственном, и во втором — персональном. Это значит, что полис был одновременно поселением, окруженным стенами и состоявшим из домов и прочих разнообразных построек, и общиной (по-гречески «койнония»); при этом община постепенно развивалась структурно и превращалась в государство.
С термином «полис» в его пространственном измерении были неразрывно связаны понятия «акрополь» («верхний город», крепость, построенная на возвышенности и доминировавшая над поселением) и «хора» (принадлежавшие гражданам земли, которые обеспечивали город пропитанием и всем необходимым). Это значит, что полис был в большой мере автономным, мог сам защитить и прокормить себя. Во втором, более абстрактном измерении «полис» означал прежде всего совокупность «политов» — взрослых граждан мужского пола, обладавших правом участвовать в принятии решений о жизни и судьбах своей общины. Как известно, греческое слово «политика» появилось как производное от «полис» и означало «искусство жить в полисе» или «искусство управлять полисом». Словом, греческий полис строился на процессе общения и сопричастности граждан к управлению, а конкретный способ (монархический, олигархический, демократический) управления городом именовался «политией».
Вид на Римскую агору в Афинах
Конец XIX в. The Rijksmuseum
Аристотель (384–322 до н. э.), главный теоретик полисного государства так описывает значение коммуникации:
Всякое государство представляет собой своего рода общение, всякое же общение организуется ради какого-либо блага[1].
Город существует ради благополучия его обитателей, и одновременно они сами несут ответственность за обретение или, наоборот, утрату желаемых благ, материальных и нематериальных. Однако гражданам-политам необходимо было как-то договариваться между собой и достигать согласия по главным вопросам городской жизни. Сегодня мы привыкли, что чем важнее решение, тем выше этаж государственного здания, тем сложнее система допуска в тот офис, в котором оно принимается. В греческом полисе политическая жизнь была громкой, многоголосой и протекала под лучами яркого южного солнца на агоре — главной площади. Помимо полноправных участников-граждан, приобщиться к ней в качестве зрителей могли все желающие: рабы, женщины и чужестранцы.
План Афинской агоры в V в. до н. э.
Отрисовка с Madmedea (key corrected by LlywelynII), Wikimedia Commons, CC BY-SA 2.0
1 — Перистильный внутренний двор; 2 — Монетный двор; 3 — Девятиструйный фонтан; 4 — Южная стоя; 5 — Эакион; 6 — Стратегий; 7 — Колон Агорский; 8 — Толос; 9 — Плиты; 10 — Монумент эпонимов; 11 — Старый булевтерий; 12 — Новый булевтерий; 13 — Храм Гефеста; 14 — Храм Аполлона Патрооса; 15 — Стоя Зевса Элефтерия; 16 — Алтарь двенадцати богов; 17 — Царская стоя; 18 — Храм Афродиты Урании; 19 — Стоя Гермеса; 20 — Расписная стоя
Изначально агора была открытым пространством вблизи святилищ почитавшихся в городе богов; затем по ее периметру вырастали общественные постройки, лавки и мастерские — ведь, как мы помним, любому городу необходимо накапливать и приумножать материальные ресурсы. Пообщаться с богами можно было в храмах, а пообщаться с достойными людьми — в стоях (стоя — длинная галерея-колоннада, идеальное место для неспешной философской беседы). Здесь же можно было оценить законность происходящего, так как на агоре нередко выставлялись каменные таблицы с высеченным на них сводом местных законов. Но главное — на открытом пространстве агоры происходили народные собрания, собрания всех граждан. В Афинах и большинстве греческих полисов эти собрания назывались «экклесия». Несмотря на то что в Греции классического периода (V–IV вв. до н. э.) в городах существовала внушительная система административных, военных и судебных институтов и должностей, именно экклесия в демократических полисах представляла верховную власть народа.
Реконструкция Древних Афин со статуей Афины Паллады на вершине
Адольф Клосс, XIX в. The New York Public Library Digital Collections
Экклесия собиралась достаточно часто (в Афинах — около 40 раз в год) и выносила самые знаковые решения: объявляла войну и заключала мир, принимала новых граждан, подвергала остракизму тех, кто считался опасным для полиса; на ней избирали магистратов и вносили изменения в законы. Но народное собрание было еще и ярким представлением, ведь каждый гражданин мог выступить на нем в роли оратора: предложить новый закон, обвинить политического противника или призвать к войне. Чтобы прославиться в качестве оратора, необходимо было не только иметь звучный голос и овладеть мастерством риторики, но и чувствовать политическую и правовую повестку. Выступления ораторов превращались в настоящий политический театр, а самые успешные из них, такие как Лисий, Исократ и Демосфен, становились подлинными знаменитостями и лидерами общественного мнения. Агора — в конечном счете, арена для состязаний, но если на стадионе соревновались атлеты, то на площади шло соревнование характеров, умов и амбиций, а призом было пресловутое благо города-полиса.
Агора не была единственным публичным пространством античного города. Даже в небольших полисах существовало место для театральных представлений: театр, зародившийся как часть дионисийского культа, становится самостоятельным видом искусства и самым популярным зрелищем в жизненном пространстве полиса. На ступенях амфитеатра, как и на агоре, жители встречались и общались друг с другом, но значимым было и само сценическое действо. Сюжеты и тексты трагедий должны были воспитывать в гражданах необходимые полису добродетели; комедии — и в этом их великая миссия на все времена — обнажали и высмеивали не только человеческие слабости, но также пороки общества и власти. Достаточно посмотреть на комедии Аристофана (446–387/80 гг. до н. э.): он смеется над политиками, над самой полисной демократией, над конкуренцией и войнами между полисами и, наконец, над самими богами. Такой смех должен был исцелять и в итоге вести общину к процветанию.
Не побоюсь сказать, что именно ответственность граждан за судьбу собственного полиса, зародившаяся и реализованная в городском публичном пространстве, отличает нарождающийся европейский город от его исторических предшественников на Востоке. Античный полис — уже отчетливо европейское явление. Между греческим полисом и городами средневековой Западной Европы не существует прямой исторической преемственности, но нам важно отметить возникновение паттерна.
Монеты времен Римской империи
39 г. до н. э. и III в. н. э. Berlin. Münzkabinett der Staatlichen Museen
Города римской античности были одновременно и похожи на греческие полисы, и отличались от них. Если мы посмотрим на города, находившиеся в Италии, а также на всех тех территориях, куда со временем распространялось владычество Римского государства (сперва Римской республики, а затем и империи), мы увидим уже знакомую нам структуру: город, окруженный стенами, внутри которого в центре жилых кварталов находится форум (аналог греческой агоры, публичное пространство, где располагались храмы, общественные и государственные постройки) и амфитеатр. Римский город немыслим без общественных бань, где обсуждались свежие городские новости и самые горячие сплетни, готовились сделки и заключались политические альянсы.
В период расцвета Римской империи (I–II вв. н. э.) в самом Риме и крупных городах римских провинций численность и плотность населения была огромной (в Риме по приблизительным оценкам могло обитать 750000–1000000 человек). Римские города — это невероятно развитая инфраструктура: многоэтажные дома — инсулы, канализация и водоснабжение, пожарные команды и службы правопорядка… Однако было и принципиальное различие: если греческий полис обладал полным суверенитетом и был экономически самодостаточным, римский город был прежде всего одной из многих точек размещения имперской администрации, чиновников и опорным пунктом армии; необходимость кормить многочисленное и требовательное население выкачивало ресурсы из провинции. Житель города мыслил себя как гражданин огромной империи — статус, не менявшийся при переезде в любую точку Pax Romana («римского мира»). По мере того как христианство начинает распространяться в римских владениях, город становится духовным и организационным центром христианской общины, так как именно в городе находилась резиденция епископа и храм, в котором он совершал богослужение.
Античный Рим — городская цивилизация. Везде, куда ступали сандалии римских легионеров, тянулись вымощенные камнем дороги и строились города. Еще долгое время после падения Рима (до IX–X вв.) граница урбанизации Европы в целом совпадала с границами империи в период ее максимального территориального могущества. Но именно поэтому города и городской образ жизни приняли на себя самый тяжелый удар в период варварских нашествий, пик которых пришелся на V столетие. Один за другим германцы — остроготы и визиготы, вандалы, свевы, франки, вовлеченные в миграционный вихрь, который мы называем Великим переселением народов, — занимали римские города, захватывали ценности, продовольствие и пленников, устанавливали в провинциях Западной Римской империи свое господство.
Смысловой кульминацией и огромным эмоциональным потрясением для современников оказались несколько последовательных захватов Рима. На V столетие пришлись три грандиозных разграбления Рима германцами — в 410, в 455 и в 472 гг. Рим на тот момент утратил формальный статус имперской столицы, но оставался непреходящим символом цивилизации и культуры.
Разграбление Рима
Эварист-Виталь Люмине, XIX в. Shepherd Gallery / Wikimedia Commons
Иероним Стридонский (347–420), знаменитый переводчик Библии на латинский язык, писал о бедствии, постигшем Вечный город от меча визиготов в 410 г. так:
Спасение граждан покупается золотом, ограбленные, они осаждаются снова, чтобы за имением потерять и жизнь. Немеет язык и рыдания прерывают слова диктующего. Берут город, который взял весь мир; мало того, прежде чем погибнуть от меча, он погибает от голода, и лишь немногие остаются, чтобы быть взятыми в плен[2].
Город — это не просто место совместного физического обитания людей. Город — это идея и символ, значимый и понятный многим поколениям. Так как средневековая культура — это культура по преимуществу христианская, то ключевые образы города, многократно воспроизводившиеся как в текстах, так и в изобразительном искусстве, восходят к Священному Писанию, к Ветхому и Новому Завету. Несколько вполне реальных городов древности стали для западноевропейского Средневековья настоящими мифологемами.
Германцы, постепенно расселившиеся по территории Римской империи, не умели и не слишком любили жить в городах; состоятельные горожане предпочитали уезжать из крупных центров в провинцию. Городская жизнь в Европе, к счастью, никогда не прекращалась, но в период раннего Средневековья (V–IX вв.) она будто бы замерла. Старые римские города теперь стали главным образом центрами церковной жизни: раннесредневековые германские королевства не имели стабильных столиц, и на протяжение всей жизни короля его двор кочевал по городам и виллам подвластных земель. Если король останавливался в городе лишь эпизодически, то епископ пребывал в нем постоянно. В кафедральном соборе города находились мощи почитаемого святого, покровителя горожан и всего региона; кафедральная школа, скрипторий и библиотека обеспечивали преемственность интеллектуальной жизни.
Центры и границы раннесредневековых епархий примерно совпадали со структурой римских провинций, и именно единство Церкви в эпоху, когда все светские институты власти испытывали грандиозный кризис, сохранило духовную и культурную целостность средневековой Европы, рождавшейся на осколках Pax Romana. А в следующих главах мы узнаем, как городская жизнь возродилась и по-настоящему расцвела в эпоху классического Средневековья.
Славу первого строителя городов в Библии делят между собой два персонажа: первый из них — Каин, убивший брата своего Авеля. Согласно библейскому рассказу, первоначально Авель был пастухом, а Каин — земледельцем. Праведный гнев Господа делает Каина «изгнанником и скитальцем на земле» (Быт. 4:14), а история основания города в книге Бытия звучит так: «И пошел Каин от лица Господня, и поселился в земле нод, на восток от Едема […] И построил он город, и назвал город по имени сына своего: Енох». Первый город на земле строит проклятый убийца — отметим этот момент. После Потопа мы встречаем второго великого градостроителя: это Нимрод, потомок Хама (неправедного сына Ноя). Нимрод возводит города Вавилон, Эрех, Аккад и Халне (Быт. 10:9-10). Наконец, в Быт. 19 мы узнаем историю Содома и Гоморры, двух городов, жители которых «были злы и весьма грешны» (Быт. 13:13) и за это навлекли на себя кару Божью в виде огненного дождя, уничтожившего оба поселения. Мы сейчас не будем погружаться в вопрос о том, какие древневосточные легенды и исторические реалии стоят за перечисленными библейскими эпизодами, но важно запомнить: в Книге Бытия слово «город» имеет однозначно негативные коннотации, а городской образ жизни не рекомендуется настоящим богобоязненным праведникам.
Дочери Лота подносят своему отцу вино. На втором плане — разрушение Содома и Гоморры (Бытие 19:24–35)
Херри мет де Блесс, XVI в. National Museum in Warsaw
Однако отрицательная оценка города в Священном Писании меняется c появлением на его страницах Иерусалима. Иерусалим — город, который около 1000 г. до н. э. завоевал царь Давид и где его сын Соломон возвел первый храм Яхве, священная столица единого Израильского царства. Место, на котором стоял Иерусалим, было исключительным: оно не принадлежало ни одному из колен Израилевых, но считалось домом Бога и домом царей. Иерусалим стал главным смысловым центром иудейской, а затем и христианской священной истории, а средневековые христиане будут называть его axis mundi («ось мира»). В книгах Ветхого Завета отражается вся драматическая судьба избранного народа и его священного града. Город и храм неоднократно разрушались и приходили в запустение, возрождались и вновь попадали под иноземное владычество. Именно в Иерусалиме должен был явиться веками ожидавшийся верующими иудеями Мессия — истинный царь Израиля, призванный вывести народ из рабства и дать ему долгожданную свободу. Иерусалим — символ торжества Божьей правды, Божьей победы! Все эти смыслы, возникшие в иудейском богословии, были восприняты и христианами.
Древний Иерусалим и дворец царя Соломона
Неизвестный художник. Library of Congress
Иерусалим был местом страстей, смерти и воскресения Христа — событий, к которым осознает свою причастность каждый христианин. Пройти по улицам города, где когда-то ступали ноги Господа, было и для многих остается желанной целью. После окончательного прекращения гонений на христианскую церковь при Константине в Иерусалиме и по всей Палестине на местах, связанных с евангельскими событиями, начинают возводить храмы, маркирующие новый «священный ландшафт» города. Уже с IV в. Иерусалим притягивает к себе паломников даже из самых отдаленных уголков империи. Первое описание благочестивого путешествия в Иерусалим в 381–384 г. принадлежит Эгерии — паломнице из Галлии; ее примеру следовали мужчины и женщины, миряне и монашествующие еще многие столетия спустя. Мы помним, что намерение освободить Иерусалим, в очередной раз захваченный неверными, и дать возможность христианам совершать паломничество в Святую землю ко Гробу Господню декларировалось как главная цель Крестовых походов.
Вход Господень в Иерусалим
Сципионе Компаньи, XVII в. Wikimedia Commons
Не все средневековые христиане обладали здоровьем и смелостью Эгерии, чтобы отправиться в многодневный путь в Иерусалим, натереть мозоли, потратить немалые деньги и увидеть библейские места своими глазами. Но даже если вы ни разу в жизни не покидали пределы своего города или монастыря, шанс оказаться в Иерусалиме все же был. Начиная с Пальмового (в русской традиции — Вербного) воскресенья, последнего перед пасхальным Триденствием, литургия переносила верующих на улицы Святого города. События Страстной недели разворачивались в Иерусалиме, и литургические чтения переносили слушателей к воротам города Давидова, в которые въезжал на осле Мессия, в резиденцию Понтия Пилата, на Голгофу и, наконец, к месту погребения и воскресения Иисуса. Словом, Иерусалим прочно и постоянно присутствовал в сознании средневекового христианина, который уверенно мог сказать словами псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя» (Пс. 136:5).
Херефордская карта мира
Воспроизведение с гравюры Конрада Миллера, XIX в. ETH-Bibliothek Zürich, Rar K 257:4, e-rara
Для средневекового сознания Иерусалим представлялся не только священным, но и географическим центром мира. Посмотрите внимательно, например, на знаменитую Херефордскую карту мира: Иерусалим, изображенный в виде восстающего из гроба Христа, расположен в самом центре. Из-за этого для зрителя меняется расположение частей света: на средневековой mappa mundi (лат. «карта мира») современный человек, привыкший к карте двух полушарий в проекции Меркатора, не сразу найдет Европу или Африку. C помощью такой карты добраться из пункта А в пункт В было бы довольно проблематично, однако она и не была для этого предназначена. Средневековая карта создавалась для того, чтобы визуализировать богословскую идею: события, произошедшие в Иерусалиме, — смерть и воскресение Иисуса Христа — главные в мировой истории; Иерусалим — образ Церкви, куда «потекут все народы».
Небесный Иерусалим
Фрагмент гобелена, Франция. Tenture de l’Apocalypse, no. 80 “La Jérusalem nouvelle”, Château d’Angers
Иерусалим — образ апокалиптический. Новый Иерусалим в «Откровении» евангелист Иоанн отождествляет с Царством Небесным, грядущим в конце времен. В финале «Откровения» Иоанн пытается подобрать слова и образы, чтобы описать спасенную и преображенную реальность, до конца не постижимую для тварного человеческого разума. Разумеется, в высшей степени странно и неверно было бы воспринимать «Апокалипсис» как репортаж с места событий, а описание небесного Иерусалима — как законченный архитектурный проект: это видение в духе, пророчество, поэтому Иоанн постоянно использует слова «подобно», «как бы». Ясно одно: то, что видел Иоанн, было полностью совершенным и невероятно, почти непередаваемо прекрасным.
«И вознес меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога. Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному. Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов; на воротах написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых: с востока трое ворот, с севера трое ворот, с юга трое ворот, с запада трое ворот. Стена города имеет двенадцать оснований, и на них имена двенадцати Апостолов Агнца. Говоривший со мною имел золотую трость для измерения города и ворот его и стены его. Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта. И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина и широта и высота его равны. И стену его измерил во сто сорок четыре локтя, мерою человеческою, какова мера и Ангела. Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халцедон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое берилл, девятое топаз, десятое хризопраз, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улица города — чистое золото, как прозрачное стекло. Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его, и Агнец. И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец. Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. Ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет. И принесут в него славу и честь народов. И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни» (Ин. 21:10–27, Ин. 22:1–3).
Торжествующий небесный Иерусалим, образ очищенной от всех грехов и преображенной Церкви.
У Иерусалима — воплощения святости, истины и спасения — в европейской культуре существовали два города-антагониста. Это уже знакомые нам Вавилон и Афины.
Образ Вавилона для средневекового человека выстраивался из трех библейских фрагментов. Первый из них — это знаменитый ветхозаветный рассказ о строительстве Вавилонской башни (Быт. 11:1–9), легенда о смешении языков и одновременно — очень характерное изображение города, актуальное даже сегодня.
На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они [люди — А. П.] нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню]. Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле.
В этой драматической истории мы видим узнаваемые городские черты: и применение высоких технологий (использование кирпича вместо камня), и небоскреб (речь идет о строительстве зиккурата — характерного для Междуречья храма; в Древнем Вавилоне находился самый высокий в регионе зиккурат Этеменанки), слышим многоязычие города, где между собой пытались договориться жители разных стран и народов, и чувствуем характерную надменность горожан: мы не какая-то деревенщина, мы способны состязаться с самим Богом! Мы видим город, охваченный гордыней, которая ни к чему хорошему, конечно же, не привела. «Вавилонское столпотворение» (буквально — строительство столпа, башни) стало в европейской традиции синонимом беспорядка и неразберихи.
Вавилонская башня
Гендрик ван Клев III, XVI в. Private collection / Wikimedia Commons
Второй эпизод, в котором появляется Вавилон, — это так называемое Вавилонское пленение. Так принято называть трагические события в истории еврейского народа, происходившие с 586 по 539 г. Вавилонский царь Навуходоносор подчинил себе земли Иудеи, захватил Иерусалим и разрушил Первый храм — тот самый, что был возведен царем Соломоном. Иудеи были насильственно переселены в Вавилонию и смогли вернуться в родные земли лишь после воцарения на вавилонском престоле персидского царя Кира Великого.
Вавилонское пленение, описанное в 4-й книге Царств (24–25), Книге Даниила и Книге Эсфирь, было поэтически осмыслено в псалмах (напр. Пс. 136, Пс. 50) и стало синонимом любого неправедного угнетения истинно верующих. «Авиньонским пленением» по аналогии с Вавилонским пленом недовольные современники называли период пребывания римских понтификов во французском Авиньоне в 1309–1377 гг., а Мартин Лютер в 1520 г. назвал свое сочинение с критикой католической догматики «О Вавилонском пленении Церкви». Второе Вавилонское пленение христиан ожидалось в конце времен, когда на землю должен быть явиться Антихрист.
Наконец, третий «вавилонский» образ появляется в уже упомянутом Откровении Иоанна Богослова. Среди множества величественных и устрашающих персонажей, сопровождающих конец времен и последний суд Бога над творением, перед нами предстает персонификация Вавилона в виде блудницы, оседлавшей семиглавое и десятирогое чудовище:
И пришел один из семи ангелов, имеющих семь чаш, и говорил со мной и сказал: иди сюда, я покажу тебе суд над блудницей великой, сидящей на водах многих, с которой впали в блуд цари земные, и опьянели населяющие землю от вина блуда ее. И он перенес меня в Духе в пустыню. И я увидел жену, сидящую на звере багряном, полном имен богохульных, имеющем семь голов и десять рогов. И жена была облечена в пурпур и багряное и украшена золотом и камнями драгоценными и жемчугом, держа в руке своей золотую чашу, полную мерзостей и нечистоты блуда ее. И на лбу ее имя написанное, тайна: Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным (Откр. 17:1–5).
Современники апостола Иоанна, прекрасно знавшие Ветхий Завет, истолковывали образ блудницы однозначно: если Вавилон — богопротивный град, державший в рабстве избранный народ, то его прямой аналог — языческий Рим, погрязший в разврате, идолопоклонстве и всех мыслимых грехах; Рим, преследующий христиан. Пророчество Иоанна было беспощадным: империи зла предстояло быть поверженной (Откр. 18) как в исторической перспективе, так и в религиозном значении. Сложности с толкованием образа блудницы возникли после того, как гонения на христиан прекратились, а Римская империя постепенно стала христианской. Ярлык «Вавилонской блудницы» в Средневековье и раннее Новое время периодически навешивался на любую светскую власть, находившуюся в конфликте с Церковью, и даже на самих церковных иерархов, злоупотреблявших властью и не следовавших Христовым заповедям.
Вот что пишет о них в «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321):
…Вы алчностью растлили христиан,
Топча благих и вознося греховных.
Вас, пастырей, провидел Иоанн
В той, что воссела на водах со славой
И деет блуд с царями многих стран;
В той, что на свет родилась семиглавой,
Десятирогой и хранила нас,
Пока ее супруг был жизни правой.
Сребро и злато — ныне бог для вас;
И даже те, кто молится кумиру,
Чтят одного, вы чтите сто зараз[3].
В эпоху Реформации в XVI–XVII столетии прозвищем «Вавилонской блудницы» евангелические и кальвинистские проповедники беспощадно клеймили всю Католическую церковь и папский престол в Риме.
А чем же не угодили средневековым авторам Афины? Благодаря апологету[4] Тертуллиану (155/65–220/40), который обладал, вероятно, одним из самых жестких характеров и острых языков в истории раннего христианства, мысль о противостоянии двух градов надолго стала общеевропейским культурным мемом.
Его фраза звучала так: «Итак: что Афины — Иерусалиму? что Академия — Церкви? что еретики — христианам?»[5]. Тертуллиан, как и его античные предшественники, отождествлял Афины с языческим философским знанием, но знание это было в его интерпретации не благом, а «мудростью человеческой, домогательницей и исказительницей истины»[6]. Эти два града непримиримы.
Что общего между философом и христианином? Между учеником Греции и учеником Неба? Между искателем истины и искателем вечной жизни?
К счастью для европейской культуры, среди Отцов Церкви радикалы, отрицавшие, подобно Тертуллиану, ценность рационального знания, были все-таки в меньшинстве. Среди тех, кто нашел путь примирения между языческой мудростью Афин и богооткровенным знанием Иерусалима, был великий богослов и философ Аврелий Августин (354–430). Он полагал, что античные философы стремились к познанию истины, используя разум, и некоторые, например неоплатоники, подошли к представлениям о едином Боге настолько близко, насколько это возможно с помощью рационального познания.
Вавилонская блудница верхом на семиглавом звере (Откровение 17:3–4)
Неизвестный автор, XVI–XVII вв. Private collection
Данное пророкам и евангелистам Откровение — дар Бога, содержащий полноту знания о Нем Самом и о путях спасения для человека, и эти истины превосходят человеческий разум. Но для Августина разум и откровение не противоречат друг другу, а дополняют; начатое Афинами полностью раскрывается благодаря Иерусалиму.
Сам Августин был плоть от плоти большого города, человеком, который на себе испытал все прелести и пороки жизни в мегаполисе. Перед тем как стать епископом Гиппона (Северная Африка), большую часть жизни он провел в крупнейших городах Римской империи: Карфагене, Риме, Медиолане (совр. Милан). Увлекающийся и страстный по характеру, Августин прекрасно знал, что город — это место, которое может открыть в человеке как самое низменное (в его переулках доступны любые плотские наслаждения, здесь легко заработать деньги и популярность, войти в дома власть имущих), так и самое возвышенное (в городе кипит интеллектуальная жизнь, его храмы — центры молитвы и проповеди; в столичном Медиолане Августин обратился, принял крещение и почувствовал призвание к монашеству). Порок и добродетель, спасение и погибель ходят по одним и тем же улицам, и распознать их бывает довольно трудно. Точно так же, как в городе, они слиты и в душе человека.
Название главной книги Августина «О граде Божием» (De civitate Dei) можно было бы перевести «О государстве Божьем», поскольку латинское слово civitas означает практически то же, что греческое «полис».
Два града созданы двумя родами любви: земной — любовью к себе, дошедшею до презрения к Богу; небесный — любовью к Богу, дошедшей до презрения к себе. Первый полагает славу свою в самом себе, второй — в Господе. Ибо тот ищет славы от людей, а для этого величайшая слава — Бог, свидетель совести. Тот в славе своей возносит главу, а этот говорит Богу своему: «Ты, Господи… слава моя, и Ты возносишь голову мою» (Пс. III, 4). Тем правит похоть господствования, в этом служат друг другу по любви.
Эти два града, продолжает Августин, существуют в истории бок о бок, они неразделимы до окончания истории, когда Бог наконец отделит пшеницу от плевел и кротких овечек от козлищ. Два града, небесный и земной, находятся в постоянном противоборстве друг с другом, и пока отведенное человечеству время не закончится, ни один из них не одержит окончательную победу. Они невидимы плотским оком, но об их существовании говорят исторические примеры, которые в изобилии приводит Августин, обращаясь к истории града Рима. Гражданином какого города стать — каждый должен был решить сам.
Из всех античных философов Августин неслучайно отдавал предпочтение неоплатоникам. Интеллектуалы Средневековья и Возрождения заимствовали у Плотина (204/5–270), Прокла (412–485), Псевдо-Дионисия Ареопагита (V–VI вв.) и других концепции, занявшие почетное место в христианском богословия и мировосприятии в целом. Одной из центральных идей в обширной платонической и неоплатонической традиции была мысль о соответствии макрокосма и микрокосма. Она заключалась в том, что Вселенная гармонично упорядочена и организована Творцом. Высший и самый масштабный уровень, на котором этот порядок существует, — космос: светила, звезды и планеты, ход времени. Ту же гармонию, повторяющую космический порядок, можно было наблюдать и на низших уровнях, вплоть до микрокосма человеческого тела. Но между макрокосмом Вселенной и микрокосмом человека находилось несколько уровней, и одни из этих микрокосмов — город. При этом, как и античные авторы в греческом полисе, средневековые авторы усматривали в современном им городе два уровня существования: его физический облик и совокупность его жителей.
О том, что город подобен человеческому телу, пишет Гийом Коншский (1080–1154):
Как мудрость располагается в голове человека и управляет остальными частями тела, так сенаторы занимают высшее место, то есть цитадель города, надзирая за нижестоящими, регулируя их передвижения и действия. Ниже находятся руки, которые предназначены для действия, и сердце, в котором источник смелости. Так ниже сенаторов находятся воины, призванные выдерживать трудности и проявлять смелость в защите города. Почки, в которых коренится человеческое желание, расположены под сердцем: так ниже солдат стоят бакалейщики, каменщики, кожевники и прочие ремесленники. Самая отдаленная часть тела — ноги: так за стенами города живут крестьяне, работающие в полях.
А вот Алан Лилльский (1120–1202) обращает внимание на другую, космическую часть аналогии:
Внемли еще, как в сем мире, словно в именитом городе, устрояется разумным порядком некая государственная державность. В небесах, как в твердыне града, державно восседает присновечный Державец, от коего на веки вечные издан эдикт, да запечатлеваются в книге его провидения ведомости о всех земных единичностях. В воздухе, как в стенах града, услужает ему заместительными услугами небесное ангельское воинство, опекая человека бдительным своим попечением. Человек же, как пришлый жилец, обитает на окраине мира, оказывая ангельскому воинству всяческое повиновение. В этом государстве Богу принадлежит повеление, ангелу совершение, человеку подчинение.
Итак, для средневекового человека город — целая вселенная. А о том, как в ней жить и выжить, узнаем в следующих главах.