Какого хрена я делаю?
По пути от автокемпинга до дома я задавался этим вопросом раз тридцать. И очень старался, чтобы она не заметила. Трещал без умолку, пытаясь заглушить внутренний монолог, мантру, снова и снова звучащую в голове. Но теперь, когда я высадил Роуз из машины и готовлюсь вести в дом, это уже не мантра, а сирена воздушной тревоги, которая завывает в мозгу.
Какого хрена я делаю?
Помогаю. Вот что я делаю. Она просила помощи, и эта мольба въелась в меня, засела острой колючкой. Странное дело: в жизни не слышал, чтобы кто-то вот так умолял помочь. Пациенты описывали симптомы, рассказывали, как заболели и чем лечатся. Делились семейными историями, из которых, как из кирпичиков, складывается личность. Доверяли свои страхи, выражали благодарность. Но никто из них не шептал так просто и так отчаянно: «Помогите».
Никто, кроме Роуз.
И ей действительно нужна помощь.
Она с трудом взбирается на крутые ступеньки крыльца. Двигаться на костылях еще непривычно, и она ругается себе под нос. Как же хочется просто взять ее на руки, перенести наверх и поставить перед дверью… Но я терпеливо жду, пока она сама справится, приноровится шагать по ступенькам. Добравшись до верхней, Роуз оборачивается, на лице расцветает усталая, но довольная улыбка. Я пытаюсь не поддаваться ее очарованию. Безуспешно.
– Ну, ощущения так себе, – говорит она, и я, отведя взгляд от пухлых губ, смотрю куда надо, то есть в глаза. – Надеюсь, в ближайшее время не надо никуда идти.
– Вы отлично справились.
– А вы могли бы просто поднять меня наверх.
– Э-э-э…
Я смущенно потираю затылок. Неужели все-таки думал вслух?
– Да, наверное…
– Надо сделать переноску вроде слинга для детей, только большую. Будете сажать меня туда и носить, как кенгуренка, – продолжает Роуз, лукаво блестя глазами цвета темного шоколада. – Вот весело будет ходить за продуктами, а? Кстати, если есть швейная машинка, я могу такое запросто сварганить.
Да какого хрена я делаю?! – снова звенит в голове, но уже с другим смыслом.
Роуз стоит под дверью и ухмыляется, как маленький бесенок. Да, она попросила моей помощи, но я ее совсем не знаю. А вдруг она ненормальная? Психопатка? Вдруг она опасна? Я знаю столько опасных психов, что мой внутренний индикатор эту дрянь, наверное, уже не распознает. Да, при каждой из наших немногочисленных встреч она казалась вполне безобидной. Огромные карие глаза с густыми длинными ресницами, ангельское личико, темно-шоколадная челка, пушистые локоны, вьющиеся по плечам. И все же… чувствуется в ней какая-то чертовщинка. Словно узенькая расселина, что ведет в бездонную пропасть хаоса.
Хитрая улыбка гаснет, и я опять задаюсь вопросом, не сказал ли вслух, о чем думаю. Нет, она все же как-то влезла мне в голову, потому что…
– Док, не надо так переживать. Я просто бываю немножко не в себе, когда нервничаю, а вы так строго на меня смотрите. Шучу, шучу.
– Я так и…
– Уже сомневаетесь, пускать ли меня в дом?
Может быть.
– Нет.
– Ваше «нет» очень смахивает на «может быть». Не вопрос, я и с детьми кукурузы не пропаду, уж поверьте, – сверкает она улыбкой и, покрепче сжав костыли, шагает обратно.
– Стойте.
Мои пальцы смыкаются на тонком запястье, а я и сообразить не успел, стоит ли вот так запросто ее касаться. Роуз смотрит вниз: еще миг, и она поднимет на меня глаза. Надо отпустить, сейчас же, потому что вид у нее такой, словно наши ладони срослись вместе и она не понимает, как это вышло.
– Ни в чем я не сомневаюсь. Просто… заходите. Прошу.
Я разжимаю пальцы, но еще долго чувствую тепло ее кожи.
Открываю дверь. Пару мгновений девушка медлит. Потом, нервно улыбнувшись, все-таки разворачивается и шагает через порог.
– Милый у вас домик, – замечает она, доковыляв до гостиной.
Металлический стук костылей наполняет пространство ритмом. Оглянувшись на меня, Роуз снова чуть улыбается. Сразу идет к журнальному столику, словно ее что-то притягивает. Наклонившись, подцепляет с него вязанную крючком салфетку. Это моя самая первая работа. Узор далек от идеала, отверстия получились разные.
Понятия не имею, о чем она думает, разглядывая переплетение кремовых нитей. Не выпуская салфетки из рук, поднимает голову, оглядывает мягкие диваны и кресла. Косится в сторону простенькой кухни: мебель там новая, краска на стенах свежая, но дух пятидесятых все равно витает. И наконец останавливает взгляд на обеденном столе с одиноким сервировочным ковриком.
Да твою ж мать.
Как унизительно смотреть на свое жилье чужими глазами. Один несчастный коврик на столе. Одна жалкая вязаная салфетка под кружку. Что она обо мне подумает?
Наверное, то же, что мои старшие братья-засранцы думают о жизни в городке Хартфорд, Небраска. И впервые я готов признать, что они, возможно, в чем-то правы. Верно сказал Лахлан, я действительно превратился в законченного героя мелодрам.
– Очень красиво. Правда, – говорит Роуз, положив салфетку на место.
– Вам нравится?
– Да.
Обернувшись ко мне, она улыбается – искренне, хоть и немного грустно. Но потом улыбка становится шире.
– Здесь правда очень хорошо. Настоящий дом, такой… взрослый. Подходит вам, доктор МакМачо Кейн.
Усмехнувшись, я ставлю ее рюкзак возле дивана и иду на кухню.
– Лучше просто Фионн.
Роуз неторопливо повторяет. Обернувшись, я ловлю ее взгляд. Она пристально смотрит мне в глаза, словно ищет там что-то.
– Простите, что перевернула вашу привычную жизнь. Буду везде мешаться и все такое.
– Не будете.
Она сказала это из вежливости, наверняка заподозрив то, что и так давно ясно: переворачивать-то особо и нечего. Только теперь, с ее внезапным появлением, я осознал, какая однообразная у меня жизнь, какая бесцветная. Работа и спортзал. Работа и спортзал, снова и снова. Раз в месяц прихожу в амбар «Кровавых братьев» подлатать раненых бойцов. Если где и общаюсь нормально, так разве только у Сандры, в вязальном клубе. И то начал всего несколько месяцев назад. Когда перебрался сюда, наверное, этого и хотел. Я про уединение, а не про вязание крючком. Но вот сейчас впервые задумался: а радует ли меня достигнутый результат?
Я покашливаю, будто пытаясь выплюнуть наружу вопросы, обдумывать которые пока не готов.
– Перекусить не хотите?
Вместо Роуз отзывается ее желудок – громким бурчанием.
– Да, было бы здорово. Спасибо.
Достав из шкафа блендер, я ставлю его на стол у раковины и лезу в холодильник за пачкой мороженых овощей. Роуз, ковыляя, топает к столу, прислоняет к нему костыли. Я краем глаза смотрю, как она отодвигает стул и с тяжелым вздохом садится. Сломанную ногу кладет на соседний. Прикрыв глаза и запрокинув голову, потирает шею. В V-образном вырезе футболки виднеется треугольник бледной кожи. Я намеренно избегал малейшей возможности завести интрижку, и теперь даже страшно, как притягивает взгляд эта крошечная полоска плоти. Пытаюсь отвести глаза, но это почему-то очень трудно. И, чтобы отвлечься, начинаю чистить апельсины.
– Давно тут живете? – спрашивает Роуз.
Тихий шелест заставляет меня поднять взгляд. Оказывается, она достала колоду карт с потрепанными, истертыми краями.
– Чуть больше четырех лет.
Она кивает, кладет карты на стол.
– А до этого жил в Бостоне, – добавляю я.
– Значит, это у вас тамошний выговор?
– Нет. Я родом из Ирландии.
Снова кивнув, она берет верхнюю карту, переворачивает. Наклоняется рассмотреть получше.
– Но уехали оттуда еще в детстве. Вам было тринадцать, верно?
Я замираю с апельсином в руке.
– Откуда вы знаете?
– Магия, – улыбается Роуз, лукаво блеснув глазами.
Хочется столько всего спросить, но она, пожав плечами, вновь опускает взгляд к картам.
– А может, просто угадала. Вы уехали достаточно взрослым, чтобы остался акцент, и достаточно юным, чтобы он сгладился. Тринадцать – самое то.
Перевернув вторую карту, она тихонько хмыкает.
– Таро?
Она кивает, не поднимая глаз.
– Вот, значит, чем вы занимаетесь в цирке?
– И это тоже. Но в основном я Воробей в клетке. – Она театрально разводит руками. Видя, что я ничего не понял, поясняет: – Номер на мотоцикле, в «Шаре смерти».
На языке вертится тысяча вопросов, но задать не успеваю ни одного – Роуз опять переводит разговор на меня.
– Значит, в Небраску вы отправились, чтобы избежать любовных связей?
Усмехнувшись, я беру морковку, начинаю чистить.
– Дайте-ка угадаю. Вы сделали такой вывод, проникшись холостяцкой атмосферой моего жилища? Что же меня выдало? Салфетка на столике?
– Нет. Но насчет нее тоже есть вопросы.
– Их у вас, похоже, вообще много, – плюхнув морковку в блендер, я гляжу, как Роуз качает головой, рассматривая третью карту. – Так как вы узнали?
Ее пристальный взгляд, кажется, проникает глубоко внутрь. Впивается в душу, буравит слой за слоем. И они, эти слои, истончаются, уже не в силах ничего скрыть. Она не просто смотрит, не оценивает – она видит насквозь. Мгновения текут, напряженные, словно сжатые невидимой рукой. Наконец она вроде находит то, что силилась разглядеть. Лицо расслабляется.
– Магия, – повторяет Роуз. Грустно улыбнувшись, собирает со стола карты, вмешивает обратно в колоду. – Ну и как у вас дела? Здесь, вдали от Бостона?
– Не знаю.
Я неторопливо чищу вторую морковку, чувствуя на себе взгляд – внимательный, неотрывный. Она молча ждет ответа. Я ответил честно, хотя мог бы немного поподробнее, но вместо этого спрашиваю сам:
– А у вас как дела в цирке?
– Сейчас так себе, – усмехается Роуз, но в голосе сквозит разочарование. – Меня же тут бросили.
Подняв взгляд, я вижу, как она устраивается поудобнее, разминает пальцы и достает из кармана куртки белый полупрозрачный амулет в форме птички. Водит им в воздухе перед собой, словно что-то разрезая, кладет на стол. Интересно, что это такое? Но я не спрашиваю. Ее появление и без того выбило меня из колеи, не хватало еще прорицаний и магических кристаллов.
Откашлявшись и немного придя в себя, спрашиваю совсем о другом:
– Сколько вам было, когда вы пришли в «Сильверию»?
Ее улыбка гаснет, становится какой-то хрупкой.
– Пятнадцать.
– Всего ничего.
Она кивает.
– Почему?
– Больше некуда было идти, – пожимает плечами Роуз. Убрав кристалл, снова перемешивает карты. – Когда в наш город приехал цирк, я взяла половину своих сбережений и весь день провела там. На следующий день потратила вторую половину. А на третий, он же последний, пошла прямо к Хосе и попросилась на работу. Он не сказал ни да ни нет. Но когда они собрали манатки и готовились выезжать, я уломала кое-кого из труппы взять меня с собой, – говорит девушка, и лицо у нее чуть оживляется. Она сдувает со щеки прядку. – Сначала я работала за еду. Потом, когда доказала Хосе, что чего-то стою, он начал мне платить.
– Так вы, получается, сбежали из дома?
– Нет, – возражает Роуз, – просто сбежала.
Хочется спросить, что это значит, но тут блеск в темных глазах гаснет. Она опять берет из колоды карту и переворачивает, вновь задумчиво хмыкает.
– И вам нравится такая жизнь?
Зачем я спросил? Зачем лезть в ее прошлое сейчас, когда и в настоящем-то ничего не понятно…
– В обычное время да, в цирке здорово. Обожаю нашу труппу. Мы путешествуем, я все время вижу новые места, знакомлюсь с новыми людьми. Но другое дело, когда случается такая вот дрянь, – кивает она на сломанную ногу.
– И часто она случается?
– Только не со мной.
– А дрянь вроде Мэтта Крэнвелла?
Становится очень тихо.
Стук наших сердец будто отдается в воздухе – протяни руку, и почувствуешь. Роуз молчит и даже не моргает. Лицо непроницаемое. Вот бы отмотать время назад, засунуть вылетевшие слова обратно в рот. Я же совсем не знаю эту девушку. Останется она здесь или нет – нечего лезть в ее жизнь, допытываться, что случилось. Я предложил ей кров просто так, не требуя ничего взамен. Даже откровенности.
Уже готов извиниться, как вдруг она говорит:
– Нет. Не очень.
Какое-то время я смотрю ей в лицо, потом, кивнув, снова берусь за блендер. Закончив, достаю из шкафа два стакана, наполняю густым смузи и, сунув в каждый по металлической трубочке, ставлю на стол. Обхожу его и сажусь со стороны одинокого коврика. Роуз следит за каждым моим движением.
– Простите. Я лезу не в свое дело, – говорю я, двигая к ней стакан. Она глядит все так же неподвижно.
– Это ваш дом. И вы имеете право знать, кого сюда пустили.
– Послушайте, – я крепче сжимаю стакан, чтобы побороть внезапный порыв взять ее за руку, – этот Крэнвелл давно вызывает у меня подозрения. Вижу я его редко, но каждый раз думаю: что-то в нем не так. У меня чутье на типов вроде него, понимаете? Знаю, я как врач не должен нести такой антинаучный бред. И вообще зря затеял этот разговор…
Качая головой, я откидываюсь на спинку стула. Гляжу в лицо девушки. Эти ее темные глаза. Эти пухлые губы, плотно сжатые, словно она боится открыть рот, выпустить наружу мысли и тревоги, что крутятся в голове.
– Мэтт Крэнвелл – опасный человек. Поверьте, я это просто знаю. И если он вас искалечил…
– Вы угадали. Когда спросили там, в кемпинге. Да, это я воткнула ему в глаз коктейльные шпажки, – признается она.
Какие же у нее большие глаза. Просто нереально огромные. На моей памяти еще никто не мог столько выразить одними глазами. Но сейчас в этих озерах темного шоколада плавает страх.
– Я так и подумал, – киваю я. Невероятно, но ее глаза становятся еще больше, по щекам расползается румянец. – Запах пина колады подсказал. Ну а права Мэтта расставили все точки над «i».
Роуз сглатывает. Не реагирует на шутку, не улыбается в ответ.
– Мне лучше уйти, – говорит она. – Не хочу создавать проблем. Не хочу, чтобы вам было неспокойно в собственном доме.
Роуз порывается снять ногу со стула, но я снова накрываю ладонью ее запястье.
– Не уходите. Пожалуйста.
Какая у нее напряженная рука. Я чувствую, как натянуты мышцы, как заполошно бьется жилка под пальцами. Каждой клеточкой она готова сбежать – точнее, уковылять – прочь из моего дома. И в принципе я не должен ее останавливать. А был бы честным человеком – сейчас вез бы прямиком в полицию. Или хотя бы обратно, в тот жутковатый кемпинг. Но я категорически не хочу никуда ее везти.
Роуз еще смотрит с тревогой, но устраивается на стуле поудобнее. Слава богу. Не отпуская ее руки, я спрашиваю:
– Роуз, так это был Мэтт Крэнвелл?
Она ничего не говорит. Только кивает, еле заметно. И от этого короткого жеста кровь вскипает в жилах. Внутри нарастает жажда вцепиться ему в лицо, содрать кожу. И единственное, что меня удерживает, так это она. Ее теплая кожа под моими пальцами. Ее тонкий, едва уловимый аромат: шоколад, корица и сахарная пудра с примесью каких-то пряностей.
– Он не видел моего лица. На мне был шлем с опущенным визором, – шепчет Роуз. Долго глядит на сломанную ногу, потом снова поднимает глаза на меня. – В аварию я не попадала. Это была бейсбольная бита.
– Он ударил вас? Бейсбольной битой?
Роуз кивает.
– Но почему вы не вызвали полицию?
– Не хотела добавлять проблем Люси, его жене. – Передернув плечами, Роуз опускает взгляд, словно ей тяжело смотреть мне в глаза. – Если она до сих пор не заявила на него сама, значит, есть причины. Может быть, пока не готова. Может, боится последствий.
Роуз вновь поднимает на меня взгляд – жесткий, полный мрачной решимости.
– Он бьет жену, док. А о том, что сделала, я не жалею. Был бы у меня второй шанс – я бы уж позаботилась, чтобы до больницы его не довезли.
Она говорит абсолютно уверенно, и я не сомневаюсь ни в едином слове.
Кровь замедляет бег, вязкой лавой течет по жилам.
Люси Крэнвелл я видел в клинике один-единственный раз: полгода назад она привезла одного из детей с бронхитом. Очень тихая и робкая, очень вежливая. Я бы ее и не запомнил, если б не одна фраза, которую она сказала, доставая телефон. Ее слова занозой впились мне в память, но тогда я не понимал почему. И просто прокручивал в голове, пока не забыл.
– Я должна написать Мэтью, – пролепетала она тогда, виновато косясь на меня, – он требует всегда сообщать, где я.
Отпустив запястье Роуз, я устало провожу ладонью по лицу.
Взгляд падает на дверь. Задерживается. Она будто манит встать и выйти. Сесть в пикап и гнать до самого дома Мэтью Крэнвелла. А потом…
Я загоняю эти мысли подальше, пока не впал в безумие. Словно виноградные лозы, они будут обвивать меня, затягивать в ловушку риска и опасности. Ловушку, из которой не сбежать. Я знаю, каково это. Помню, как было с моими братьями, Лахланом и Роуэном. Чувствовал, как та же тяга сжимает и меня в своих тисках. Но давно научился держать такие порывы под семью замками. Там, без света и воздуха, они постепенно меркнут и слабеют.
– Да, лица он не видел, – продолжает Роуз, возвращая меня в реальность, – но много ли в маленьком городке невесть откуда взявшихся девиц с раздолбанными ногами? Если захочет – найдет, и довольно быстро. Я правда очень благодарна, что предложили пожить у вас, но, наверное, зря согласилась. Ужасно не хочется, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Вы и так столько для меня сделали. А я ведь даже не извинилась за то, что вломилась в клинику и устроила там погром.
Вид у нее сконфуженный, но глаза озорно поблескивают. Словно она ужасно довольна небольшим хаосом, который учинила.
– Честно говоря, я тогда подумал: не енот – и слава богу. Вы представляете, что такое доставать из вытяжки енота с кодеиновой зависимостью? Жуткий геморрой.
Она широко улыбается.
– А я б не отказалась посмотреть, как доктор МакМачо, закатав рукава, сражается с мусорной пандой.
– Сражается! – фыркаю я. – Что ж, у вас есть все шансы. Такое бывает гораздо чаще, чем хотелось бы.
Искорки в глазах Роуз начинают гаснуть. Она косится на дверь, и я снова беру ее за руку, плюнув на внутренний голос, который шепчет «не надо».
– Послушайте меня. Крэнвелл живет тут, в соседнем городке.
И что? Туда ехать четверть часа. И ты это уже говорил.
– Здесь он почти не бывает.
Придурок, ты же за ним не следишь.
– Друзей у него мало.
Ты понятия не имеешь, мало или много. Может, полстраны – тебе-то почем знать?
Глубоко-глубоко вздохнув, я прошу:
– Пожалуйста, останьтесь. А я обещаю: когда мусорная панда снова возьмет штурмом мою крепость, приглашу вас полюбоваться, как эта тварь делает из меня котлету. И потом, я же глаз не сомкну, если отпущу вас обратно к детям кукурузы.
Роуз молчит, только глядит мне в глаза, обхватив губами металлическую коктейльную трубочку. Мелькает шальная мысль о том, на что способны эти пухлые губы, – но тут же испаряется, стоит ей глотнуть смузи. Лицо кривится от плохо скрытого отвращения.
– И может, я даже исключу из меню овощные смузи, – улыбаюсь я, забирая у нее стакан. Можно было бы подколоть ее за этот смущенный взгляд, но я просто уношу стакан на кухню, возвращаюсь и протягиваю девушке руку.
– Пойдемте, покажу вашу комнату.
Она смотрит на мою раскрытую ладонь, словно пытается разгадать какую-то тайну. И наконец, спустя несколько долгих секунд, вкладывает туда свою. По-прежнему не отрывая взгляда, будто прикосновение стало ключом к разгадке. Поднимается со стула, и я поддерживаю ее, жду, пока она поймает равновесие и обопрется на костыли. Потом мы идем по коридору: я впереди, она за мной.
– Вот, здесь вам будет удобнее, – говорю я, открывая дверь второй из двух гостевых комнат. – В той есть санузел, но она слишком узкая. А так в вашем полном распоряжении основная ванная. Душ там чуть пониже, с ним проще управляться. Если что-то понадобится – я тут, в конце коридора. Ну как, годится?
Качнувшись на костылях, Роуз переступает порог комнаты. Ведет по ней взглядом, отмечая все детали. Безликие, монохромные – только новое покрывало в цветочек коралловых и васильковых тонов. Поверх него, у кованого изголовья, лежат две ярко-желтые подушки. Роуз долго смотрит на кровать. Возможно, заметила складки на покрывале, которое я только сегодня утром купил и развернул. Возможно, догадалась: купил я его специально, в надежде, что она останется.
Роуз с улыбкой оборачивается ко мне. И тепло этой улыбки стрелой бьет прямо в сердце.
– Да, – отвечает она. – Думаю, годится.