Такси останавливается на усыпанной гравием дорожке. Дальше начинается автокемпинг «Принцесса прерий», тихий и почти безлюдный. Водитель терпеливо ждет, пока я выберусь со своими алюминиевыми костылями из машины и отковыляю подальше, чтобы он мог развернуться. Здесь стоит всего несколько фургонов, и неудивительно: кому охота торчать в чистом поле возле Хартфорда с населением ровно три тысячи пятьсот один человек? Такси уезжает, и я остаюсь почти в полной тишине, только трое детишек играют на площадке рядом. Все как один пялятся на меня, и это малость нервирует. По пустому кемпингу унылой мелодией разносится мерный скрип допотопных ржавых качелей. Я останавливаюсь, нерешительно машу рукой. Все трое перестают качаться, резко и синхронно. Но не машут в ответ.
– Е-мое, – вздрагиваю я. – Не нравится мне это.
Одна девочка склоняет голову набок, словно прислушиваясь, хотя черта с два она бы меня оттуда услышала. И все трое одновременно начинают качаться.
– Что ж, понятно, как мне предстоит сдохнуть.
Я сглатываю невесть откуда взявшийся комок в горле и начинаю долгий и тяжелый путь по разворошенному гравию. В ноге пульсирует боль. Мой автодом резко выделяется на фоне остальных, припаркованных там и сям. Старушке Дороти скоро стукнет тридцать, но выглядит она чертовски шикарно. Блестящие хромированные бамперы, авторская аэрография: стайка воробьев на фоне закатного неба в розовых и оранжево-желтых тонах. В Дороти я вкладываю каждый свободный цент. Она мой постоянный дом. Но сегодня при виде нее впервые мелькает мысль: нужно что-то понадежнее. Такое место, откуда все, что зовешь домом, никуда не денется.
– Тебе просто грустно. Скоро вернешься в цирк. Даже не заметишь, как пролетит время, – шепчу я, постукивая костылями. – А пока справишься и в одиночку. И нечего бояться детишек-убийц, ты сильная и независимая женщина.
И в это я тоже верю. Пока не упираюсь взглядом в закрытую дверь фургона.
– Твою ж мать.
Здесь, под палящим солнцем, жарко, как у дьявола в заднице. И хочется только одного: попасть наконец внутрь, лечь на кровать и, чего греха таить, хорошенько прореветься. А потом уснуть. Но дело вот в чем: я не знаю, как на костылях и с шиной на ноге пролезть в узенькую дверцу в двух футах над землей. А потом спуститься по крошечной лесенке внутри. Купить складную или приставную мне никогда не приходило в голову. Просто не было нужды.
Сгорбившись, я опираюсь всем весом на валики костылей. Тело начинает протестовать: оно не привыкло так двигаться.
От бессилия на глаза наворачиваются слезы, я пытаюсь их сморгнуть. И вдруг слышу: сзади медленно подъезжает машина. Останавливается. Поспешно стираю слезы большим пальцем и снова решительно стискиваю костыли. Не хочу, чтобы на меня кто-то пялился. Приковыляв к фургону вплотную, вставляю и поворачиваю ключ. И чья-то сильная рука, протянувшись у меня над головой, распахивает дверцу настежь.
Вздрогнув от неожиданности, я резко разворачиваюсь и теряю равновесие. Солнце бьет в глаза, мешая разглядеть лицо подошедшего мужчины. Упасть я не успеваю – он подхватывает меня за руку.
– Простите, – говорит он ужасно знакомым голосом и тут же отпускает. – Не хотел напугать вас.
– МакМачо?
Сощурившись, я смотрю на него, потом на классический «форд Ф-250» с моим мотоциклом в кузове.
– Что вы тут делаете?
– Видимо, пугаю вас до смерти. Еще раз извините.
Он поднимает глаза на открытую дверцу и узкую лестницу внутри. Сводит брови. Смотрит с прищуром на меня, и этот взгляд словно прожигает кожу насквозь.
– Я узнал, что вас выписали не днем, а утром, вот и решил завезти вам мотоцикл. Как самочувствие?
Я соврала бы, если б хватило сил. Но этому человеку почему-то хочется рассказать больше, чем следует. Может, потому, что он смотрит вот так, пристально, неотрывно. И придерживает одной рукой дверцу, другой готовясь ловить меня, если опять потеряю равновесие.
– Последние несколько дней – хреново.
Зря надеялась, что голос будет не такой плаксивый.
Взгляд доктора Кейна становится мягче. Дверца автодома чуть скрипит: он ослабляет хватку на ее ручке.
– Да уж, представляю.
– Ничего, справлюсь.
– Не сомневаюсь.
– Да ладно? Судя по голосу, сомневаетесь, причем сильно.
Скользнув взглядом по фургону, он пожимает плечами.
– Разве что насчет этой лестницы.
Вновь глядит на меня, криво усмехается уголком рта. Голубые глаза, подсвеченные солнцем, кажутся еще ярче.
– А насчет вас сомнений нет. В смысле, вашей способности о себе позаботиться.
Я прикусываю губу, чтоб он не заметил вымученную улыбку. Впрочем, могла и не стараться: он глядит сначала в темный проем фургона, потом на гравий у нас под ногами, потом на свою машину. Такое чувство, что ему не терпится сесть за руль и свалить отсюда.
– А зря вы, док, насчет меня не сомневаетесь. – Я встречаю его взгляд. – И все же я справлюсь. Спасибо за байк, только вряд ли сумею помочь его выгрузить.
– Ничего.
Благодарно кивнув, я снова стискиваю костыли, не отрывая глаз от входа. Там, внутри, наверное, еще жарче, чем снаружи. Дороти все эти дни пеклась на солнце, но мне так хочется поскорее скинуть кожаную куртку вместе со всем прочим и проспать до завтра. Забравшись на ступеньку, я аккуратно прислоняю костыли к стене и хватаюсь за поручни лесенки. Док все еще придерживает дверцу, и я неловко вваливаюсь внутрь, сдавленно ругнувшись: ударилась шиной о бортик.
– Все нормально, – шиплю я сквозь зубы. Доктор Кейн пристально наблюдает, как я на здоровой ноге разворачиваюсь к нему лицом. Хмурится при виде моей напряженной улыбки. Я тянусь наружу, за костылями, но случайно сбиваю, и они, цепляясь друг за друга, падают вниз.
Мы оба опускаем глаза. Вон они: почти завалились под фургон и глумятся надо мной оттуда.
– Ну… что ж. Не получилось.
– Так себе начало, если честно.
– И все равно справлюсь.
– Оно и видно.
– Спасибо, очень поддержали.
Эта невеселая шутка словно вырывает доктора Кейна из раздумий.
– Простите, – очень тихо говорит он. Осторожно отпускает дверь, так что ей мешает закрыться лишь мой локоть. Наклоняется подобрать костыли, выцветшая серая футболка натягивается на спине. Под тонким хлопком проступают твердые литые мышцы, широкие накачанные плечи.
Наконец он выпрямляется во весь рост, и я невольно сглатываю. Мы глядим друг на друга – я кажусь чуть выше него, стоя на пороге фургона. И все равно он словно заполняет все пространство передо мной.
– Спасибо, – немного нервно выдыхаю я. Берусь за костыль и пытаюсь втянуть внутрь, но доктор Кейн не разжимает пальцев. – Я справлюсь, честно.
– Да, это я уже слышал. Но вы справитесь еще лучше у меня дома.
Он широко раскрывает глаза, словно ляпнул это случайно.
– Э-э-э… что?
– Я хотел сказать… Вам лучше пока побыть у меня. Здесь, – обводит он рукой автодом, – будет не совсем удобно. Вы и внутрь-то еле забрались.
– Просто надо потренироваться.
– И климат-контроля нет, верно?
– Есть…
Ну, почти. Когда Дороти едет и окна открыты, воздух вполне себе охлаждается. А кондиционер есть и даже работает – когда она в настроении. То есть примерно никогда.
Он скептически сводит брови. Неужели я сказала это вслух?
– А что насчет душа?
– Наши наверняка залили полный бак технической воды, – уверенно говорю я, вглядываясь в постройки у него за спиной. – А если она кончится, вон там есть общая душевая.
Доктор Кейн оборачивается, смотрит туда же, куда я: на крошечный деревянный домик с надписью «душ» на стене. Когда-то зеленый, а теперь выцветший, как некошеная трава вокруг.
– Угу, на вид абсолютно безопасно.
– Да, людей там убивают только по выходным.
Доктор Кейн снова поворачивается ко мне, смотрит встревоженно и строго.
– За раной необходимо ухаживать. А через неделю нужно приехать в больницу, снять швы и наложить гипс. С этим вы как справитесь?
Я молчу. Все доводы, что крутятся на языке, – хорошо если полуправда. С каждой секундой я все сильнее опасаюсь сыграть главную роль в ужастике под названием «Принцесса прерий: зверское убийство Роуз Эванс». Но он, тип, которого я едва знаю, не должен догадаться о моих страхах. Да, этот МакМачо чертовски хорош и кажется очень милым, однако я привыкла заботиться о себе сама. И так паршиво от мысли, что не могу двигаться как привыкла, а он еще будет все время напоминать.
– Роуз…
Где-то в глубине синих глаз зарождается тьма. Он вглядывается мне в лицо, словно силится что-то разгадать. Взвешивает все за и против, решает, каким путем пойти. И чем дольше длится тишина, тем сильнее мне хочется ее разорвать. Перенеся вес на здоровую ногу, я ставлю больную на первую ступеньку лестницы вниз, в салон Дороти. Доктор Кейн резко выдыхает.
– Мэтью Крэнвелл.
Я стараюсь не показывать волнения. Но мы оба знаем: он застал меня врасплох.
– Кто? – переспрашиваю я, помедлив на миг дольше, чем надо бы.
– Мэтью Крэнвелл, – повторяет доктор. – Знаете такого?
Сглотнув, я качаю головой.
Даже под ярким солнцем видно, как по его лицу пролегает тень. Он все так же пристально смотрит, хотя я сама отвожу взгляд, пытаясь разорвать эту связь. И все так же стоит перед дверью, заслоняя собой все, вбирая в себя энергию, от которой чуть не трещит напоенный зноем воздух. Молчание тянется все дольше, и я успеваю вообразить все домыслы, все обвинения, которые доктор, возможно, прокручивает в голове.
А потом он подается вперед и шепчет тихо, зловеще:
– Не он ли сотворил это с вами?
Хочется отпрянуть, скрыться – но я будто окаменела, не могу даже головой помотать. Как олененок, что замер в траве при виде хищника.
– Думаю, обидел он не только вас, – продолжает доктор Кейн. Проводит рукой по волосам, и бицепс почему-то вздувается гораздо сильнее, чем мог бы от такого движения. Темные пряди рассыпаются по нахмуренному лбу.
– Не хотите рассказать, что действительно произошло той ночью?
Я дышу часто и неровно, воздух почти не попадает в легкие. Сердце колотится как безумное. И не могу покачать головой, хотя это, возможно, единственный шанс не оказаться в полицейской машине.
Держись. Держись, держись, держись! Ты гоняешь на гребаном мотоцикле в железной клетке под куполом гребаного цирка, на глазах у сотен зрителей. В гребаном «Шаре смерти»! Не смей реветь, Роуз Эванс. Не раскисай, черт побери!
Но я, черт побери, раскисаю.
Одинокая слеза выскальзывает из-под ресниц, катится по горячей щеке. Я нервно смахиваю ее, суровая складка на лбу доктора чуть разглаживается.
– Мне пора. Спасибо, док, – шепчу я и пытаюсь закрыть за собой дверь. Но он не отпускает.
– Роуз, с этим человеком шутки плохи.
Его взгляд опять становится жестким, и я нутром чую: надо прислушаться.
– Крэнвелл был помощником шерифа в округе Линкольн, и несколько лет назад, после неприятного инцидента во время операции, его отстранили. Насколько я понял, он и раньше позволял себе вольности на работе, а тот случай стал последней каплей. Теперь он в основном проводит время либо у себя на ферме возле Элмсдейла, либо на мельнице Фергюсона. Которая, кстати, тут рядом, буквально в двух шагах. – Он протягивает руку, указывая куда-то за фургон. Я оборачиваюсь, но не вижу там ничего такого. Только забор, а за ним – пшеничное поле вокруг кемпинга. Ни домов, ни хозяйственных построек. Я поворачиваюсь к доктору, недоуменно сведя брови.
– Ну, допустим, – вздыхает он, – не в двух шагах, а в нескольких милях. Но все равно, считай, под боком.
Становится не по себе от мысли, что Мэтт обретается здесь, по соседству. Даже если между нами широкое поле, по которому незаметно не подобраться. Но что-то мне подсказывает: этот сукин сын, хоть и лишился глаза, не растерял ни коварства, ни хитрости.
Желудок словно переворачивается. Я тупо пялюсь в горизонт, прокручивая в голове одно и то же: как ткнула ему в лицо коктейльными шпажками.
– Я могу помочь.
Тихий голос доктора Кейна вырывает меня из пелены воспоминаний. Ласковый, добрый, он развеивает призрак того страшного вечера. Обернувшись, я вижу: в его лице так и сквозит мольба.
– В Хартфорде безопаснее. Там он почти не бывает, разве что зайдет ко мне в клинику пару раз в год. В Элмсдейл ему ездить удобнее.
Не отводя взгляда, доктор Кейн достает что-то из кармана и показывает мне.
Водительские права Мэтта Крэнвелла.
– Поехали со мной. У меня есть гостевая комната. Горячий душ, исправный кондиционер и нормальная еда. Я даже немножко умею обрабатывать раны.
Он терпеливо ждет, пока я пытаюсь переварить его слова.
– У меня сейчас нет работы, – наконец выдавливаю я, опустив взгляд на ногу в шине. – И денег. Я не смогу вам заплатить.
– Я и не прошу.
Он протягивает мне права Крэнвелла. Я осторожно касаюсь их, но забирать не спешу.
– Вы же не серийный убийца и не собираетесь прикончить меня во сне? – прищурившись, спрашиваю я. Чисто для смеха, хотя будь на его месте кто-то другой, вопрос был бы вполне серьезный. Но он, доктор Кейн, почему-то вызывает доверие. Может, дело в том, как он держал меня за руку тогда, в машине скорой. Или в том, что отдает эту проклятую карточку – улику, способную отправить меня прямиком за решетку. Нет, это что-то эфемерное, как вибрация воздуха – ни коснуться, ни попробовать на вкус. Я просто знаю: с ним безопасно.
Его красивые губы медленно растягиваются в улыбке.
– А вы меня?
Я качаю головой.
– Вот и хорошо. Тогда возьмите самое необходимое, и давайте убираться отсюда. А то в голову упорно лезут «Дети кукурузы».
Он оглядывается через плечо: дети, явно дикие и злобные, продолжают качаться на качелях.
– Мне тоже. Только тут не кукуруза, а пшеница.
– Какая разница? Зерно есть? Есть. И жутковатые детишки тоже. По-моему, этого достаточно.
Криво, неуверенно улыбаясь, я все-таки беру у доктора права Мэтта и кладу во внутренний карман куртки. Он выгружает мой мотоцикл, а я, полив свои растения, пихаю в рюкзак несколько смен одежды. Подхожу обратно к выходу, и доктор забирает рюкзак, вскидывает на плечо. Я готовлюсь долго и мучительно спускаться, но не успеваю даже начать: сильная рука обнимает меня за талию и вытаскивает из фургона. И где-то в груди бьет электрический разряд, отдаваясь в ребрах. Я словно парю в кольце этих литых мускулов, а он держит меня без всяких видимых усилий, будто пушинку. А потом медленно, осторожно ставит на землю. Поддерживает, пока я не поймаю равновесие, подает костыли. И даже ступает рядом медленно, подстраиваясь под меня, хотя может легко уйти вперед.
Не помню, когда в последний раз мужчина провожал меня до дверцы автомобиля. Или открывал ее мне. Или аккуратно укладывал в машину мои вещи, прежде чем бережно усадить меня на пассажирское сиденье. Или пристегивал ремнем безопасности. Этого, по-моему, вообще никто никогда не делал. А он делает, болтая при этом без умолку. Рассказывает про свой пикап и дом, про городок Хартфорд. Сверкнув улыбкой напоследок, закрывает дверцу. Простой, естественный жест – но я в жизни не чувствовала себя так, как сейчас.
Доктор Кейн садится за руль, поворачивает ключ зажигания, и двигатель ворчит. Но он не торопится жать на газ. Оборачивается ко мне, пристально смотрит.
– Мне следует о чем-то узнать перед тем, как мы уедем?
Об электрическом разряде, что все еще жжет меня изнутри? Я молча качаю головой.
– Что ж, ладно, – кивает он, и мы уезжаем, оставляя позади Дороти и кемпинг «Принцесса прерий».
Нужно остановить его. Ухватить за жилистое загорелое запястье – вот сейчас, когда он тянется сделать радио погромче. Нужно рассказать, что на самом деле случилось с Мэттом. Я должна уничтожить, разрушить эту связь, пока она не уничтожила меня.
Правда рвется на поверхность. Но всплыть еще не может.