– И с какой целью интересуетесь, доктор Кейн?
Опершись локтем на стол у себя в кабинете, я задумчиво потираю лоб. Лахлан – не тот человек, который даст водить себя за нос. Особенно младшему брату.
– Да так, на всякий случай. Этот Крэнвелл – говнюк, от него стоит ждать неприятностей. Вот и хочу выяснить, насколько крупных.
– О боже, – со вздохом отзывается брат на том конце провода, – дело не в женщине, я надеюсь?
– Нет.
– А почему?
Я только вздыхаю.
– Ну и зря, – ворчливо поддразнивает он, – а то ты совсем заигрался в героя мелодрам.
– В женщине дело или нет, все равно ведь будешь недоволен, ворчливый ты засранец. Ну и на кой допытываться?
Лахлан хмыкает, и я злорадно ухмыляюсь.
– Далась тебе моя личная жизнь. Сам-то чего? Продолжаешь трахать все, что движется, или в Бостоне уже не осталось женщин, способных выдержать твой ангельский характер?
– Захлопни варежку, придурок. Чтоб ты знал, я не «трахаю все, что движется». После Хэллоуина, когда ты всю ночь топил грусть-тоску в стакане, а утром наблевал мне в раковину, я решил погодить с интрижками. Мало ли, вдруг крыша поедет, как у тебя?
Брат осуждающе цокает языком, и я уверен: он от души кайфует, заставляя меня в красках вспоминать, как я опустился ниже плинтуса на той вечеринке.
– Двух шагов не мог сделать до унитаза, чтобы блевать туда, как все нормальные люди, – продолжает он. – Нет, надо было обязательно засорить мне на хрен всю раковину!
Он обожает припоминать мне ту ночь. Похоже, рассчитывает, что я окончательно разозлюсь и перееду обратно в Бостон – доказать ему, что способен выслушать эти подковырки лично. Но утереть нос доставшему тебя брату – так себе повод возвращаться туда, где осталась твоя почти невеста и осколки всех надежд.
– Знаешь, Лахлан, я как слышу это, так сразу вспоминаю, почему мне понравилось в Небраске.
Он бурчит что-то на ирландском, и я широко улыбаюсь. Хотя тут же перестаю, вспомнив, зачем позвонил.
– А теперь, если закончил свои излияния, выкладывай, что разузнал про Мэтью Крэнвелла.
Лахлан вздыхает. На заднем плане слышен стук по клавиатуре. Мой братец, конечно, говорит, что терпеть не может свою «подработку» наемным убийцей, – но он же первый признает, что доступ к информации и ресурсам иногда здорово выручает.
– Ладно. Коннор кое-что раскопал, как ты просил. Но совсем немного, так что не особо радуйся.
Я киваю, хотя он и не видит, беру листок бумаги и ручку. Лахлан скороговоркой зачитывает все, что узнал о Крэнвелле. Дату рождения, адрес, номер страхового полиса, дату свадьбы с Люси, имена их троих детей. Номер банковского счета, сумму задолженности. Запись об увольнении из департамента шерифа в округе Линкольн шесть лет назад за причинение тяжкого вреда здоровью: разнимали драку в баре, и что-то пошло не по плану. Но с тех пор Крэнвелл очень редко упоминался в полицейских отчетах: всего один штраф за нарушение общественного порядка в пьяном виде. Маловато для мерзавца, каким он кажется. Его медицинский анамнез я уже и сам изучил, но Лахлан отмечает все основные моменты, включая удаление глазного яблока.
Итог – ничего такого, что раскрывало бы потайные глубины темной натуры Мэтью Крэнвелла. Никаких сенсаций, никаких уличающих фактов.
Только чутье неотступно твердит: натура эта еще темнее, чем кажется.
– Больше мы ничего не нашли, – говорит Лахлан, и я прямо вижу, как он постукивает пальцами в серебряных кольцах по краешку стола в офисе «Левиафана». Компании, о которой я много от него слышал, но сам никогда там не был. Брат не хочет подпускать нас с Роуэном близко к своему боссу Леандеру, конченому психу. – Еще вопросы есть?
Соблазн растет с каждой секундой. Спросить про Роуз.
Я ведь так мало знаю о ней. Как вообще становятся цирковыми мотогонщиками? Какие пути привели ее на арену? Где она жила до этого, что видела, чем занималась?
Ее имя готово сорваться с языка, но я сдерживаюсь. Отчасти потому, что хочу сам раскрыть ее тайны. Но главное, я и представить боюсь, что девушка окажется в опасности. Нет, мой брат не причинит ей зла намеренно – он хоть и убийца, но у него есть совесть. Другое дело Леандер Майес: он не пожалеет никого, если это окупит потраченные ресурсы, будь то власть, связи или деньги. Нет, и думать нельзя о том, чтобы Роуз попала в поле зрения «Левиафана».
– Нет. Спасибо, очень помог, – наконец отвечаю я.
– Только не переусердствуй.
– Ни в коем разе.
Лахлан задумчиво хмыкает, и мы прощаемся. Я долго-долго смотрю на листок с записями. Читаю и перечитываю, чтобы все как следует запомнить, и только потом скармливаю шредеру.
Беру куртку и выхожу из клиники.
До Элмсдейла я доезжаю за четверть часа. Еще несколько минут, и передо мной ферма Крэнвелла. Не отводя глаз от дома, я проезжаю мимо чуть медленнее, чем здесь разрешено, и паркуюсь под тополями, у северо-западной кромки длинного поля. Густая листва скроет машину от глаз.
Открыв дверцу, глубоко вдыхаю запах близкой грозы.
Первые капли дождя уже шлепают по куртке. Я иду по пустому шоссе, готовясь свернуть на подъездную дорожку к дому Крэнвелла. Неотрывно смотрю на него: свет нигде не горит, не разгоняет мрак наползающих грозовых туч. Сначала кажется, что здесь ни души. А потом из сарая доносится визг точильного станка.
Остановившись, я оглядываю двор. Ферма как ферма: простенький домик, по двору разбросаны игрушки. Рядом – хозяйственные постройки и всякая сельхозтехника. Зачем я вообще торчу тут под дождем, уже переходящим в ливень, и пялюсь на чужой дом? Из-за грозы стемнело рано, и все равно кто-то может заметить. Да какого хрена я творю?
Сверкает молния, и что-то поблескивает меж стеблей кукурузы у самой обочины.
Алюминиевая бейсбольная бита.
Очередная вспышка, и я буквально вижу все, что случилось здесь с Роуз. Как Мэтт Крэнвелл ее ударил, с какой звериной силой раздробил ей ногу. Как его физиономию перекосило от злобы и ярости. И как Роуз кричала от боли. Я все это вижу и слышу. И чувствую. Словно вся сцена разворачивается прямо у меня перед глазами.
Помогите.
Спохватываюсь уже на середине дорожки, толком не соображая, что делаю. Но возвращаться поздно. Взгляд снова падает на биту в капельках дождя, задерживается на вмятине. Кулаки сжимаются сами собой, и я едва сдерживаюсь, чтобы пройти мимо, не подобрав эту штуку.
До сарая всего несколько футов, и вдруг станок перестает визжать. Теперь слышно лишь прерывистое бормотание старого радиоприемника. Я замираю на месте, но развернуться и уйти даже мысли нет. Так и стою под дождем, слушая, как что-то тяжелое со звоном бьет о металл. Из-за приоткрытой двери долетает недовольный голос, какие-то обрывки фразы. Крэнвелл говорит сам с собой, но толком ничего не разобрать, кроме ругательств. Доносится громкий стрекот: он закручивает гайку реверсивным ключом. Это мой шанс: я подбираюсь к самой двери и заглядываю внутрь.
Крэнвелл стоит ко мне спиной. Я с ним редко сталкивался, но запомнил достаточно хорошо, чтобы сразу узнать. Особенно с наглазником, ремешок которого врезается в блестящий голый затылок. Жужжит телефон на верстаке, Крэнвелл вытирает руки о штаны комбинезона и включает громкую связь.
– Чего надо, – зло бросает он. Не спрашивает, просто рявкает.
– Можно сбегаю в аптеку, пока не закрылась? Мейси кашляет…
– По-моему, я велел готовить жрать.
В трубке молчание. На заднем плане кашляет ребенок. Бронхит, готов поспорить на свою лицензию.
– Ладно. Прости.
– Так давай готовь. – Мэтт жмет отбой и снова принимается за мотор. – Куда ты денешься, тупая сука, – ворчит он себе под нос.
Кровь раскаленной лавой несется у меня по жилам, пульс грохочет в ушах. Я закрываю глаза, мысленно погружаясь в прошлое. И вижу там человека, очень похожего на Мэтта Крэнвелла. Такого же злобного и полного ненависти. Своего отца.
Его лицо я помню очень хорошо, хотя прошло много лет. Точно так же оно кривилось от ярости в ночь, когда он в последний раз набросился на нас троих. Помню рассеченную губу Роуэна, помню, как кричал Лахлан, лишившись кончика пальца, и из обрубка фонтаном хлестала кровь. Очень четко помню спину отца, когда он развернулся лицом к братьям, готовый ударить, если кто-то из них сунется к нему. И тяжесть ножа в руке…
– А, с-с-сука, – шипит Мэтт, и я отступаю подальше, в тень. Но он обращается не ко мне, а к сломанному мотовездеходу. Опять склоняется над мотором, крутит реверсивный ключ. – Тупой кусок дерьма!
Все верно, Мэтт. Тупой кусок дерьма, вот ты кто.
Снова шагнув ближе, в полоску света, я наблюдаю, как он возится с мотором, по локоть засунув руку в недра машины. Прикрываю спущенным рукавом ладонь, толкаю дверь и захожу в сарай. Слева стол – истертый, заляпанный машинным маслом. Там валяется гриндер для табака, а рядом россыпь инструментов: ржавый молоток, набор отверток, моток стальной проволоки, ножовка по металлу… разводной ключ. Я беру его, стискиваю синюю пластиковую рукоятку.
За пыльными, мутными окнами сверкает молния. Миг, и стены сотрясает такой мощный громовой раскат, что кажется, весь мир провалится в тартарары. Крэнвелл все так же стоит ко мне спиной, погрузив руку глубоко в нутро вездехода. Гремит гром, шумит вокруг ливень, из приемника льется медленная мелодия. Мы словно в непроницаемом коконе из звуков.
Хватит одного удара. И если он закричит, никто не услышит.
Еще шаг. Пальцы крепче сжимают рукоять тяжелого ключа.
Перед глазами встает лицо Роуз, перекошенное от страха. Он причинил ей боль, как причиняет своей жене, а может, и детям. И будет продолжать в том же духе, совсем как мой отец. Лучше уже не будет, только хуже. Отца остановила лишь смерть. Мэтт Крэнвелл такой же.
Я смогу. Смогу нанести удар, который прекратит эту никчемную жизнь.
От дальней стены сарая долетает какой-то скрип, и я замираю между прошлым и настоящим.
– Пап, я покормил кур.
Нырнув под стол, я прижимаюсь к стене, так и держа в руке ключ. Крэнвелл кряхтит, гремит инструментами.
– Хорошо, – ворчит он. – Не торчи под дождем, иди помоги мне с этим говном.
Шаркают по полу шаги, шелестит плащ-дождевик. Я выглядываю из-за стола и вижу: Крэнвелл дал сыну фонарик и велит лезть на верстак, чтобы светить оттуда на мотор. Мальчик послушно лезет, и вот уже они оба глядят в недра машины. Перебрасываются парой слов, и Крэнвелл снова стрекочет реверсивным ключом.
Какого черта я творю?
Руки дрожат… Я прячусь обратно, поглубже в тень, крепко зажмуриваюсь. От этого вопроса никуда не деться. И он гораздо сложнее, чем я ожидал. Я ведь, в конце концов, врач! И специально выбрал эту профессию, чтобы хоть как-то загладить то, что исправить уже не могу. Я нормальный человек, а не псих. Как вообще мне могло прийти в голову убить едва знакомого мужика? Что за хрень со мной творится?
В последний раз выглянув из-за стола, аккуратно кладу туда ключ и тихонько крадусь назад к двери. Выскакиваю из сарая, несусь прочь к своей машине. Пробегая мимо биты, не смотрю на нее – только вперед, на дорогу.
Совсем скоро я открываю дверь, переступаю порог своего дома. Скидываю мокрую куртку и ботинки, иду на кухню. Руки все еще трясутся, я бросаю в стакан кубик льда, наливаю бурбона до середины и залпом выпиваю. Янтарный напиток жидким огнем течет в горло. Не помогает – перед глазами все так же стоит Мэтт Крэнвелл: спиной ко мне, склонившись над мотором. А разводной ключ на столе все так же манит взять… Я думал, такие порывы давно в прошлом. Но сейчас ладонь кажется неприятно пустой, и ледяной стакан не гасит пылающей внутри ярости.
Налив еще, я забираю бутылку, встаю и направляюсь к себе в комнату. И вдруг из ванной доносится голос Роуз:
– Давай, соберись, слабачка!
Я замедляю шаги, останавливаюсь перед дверью.
– Ну, где твоя хваленая крутизна? Терпи, если хочешь, чтобы…
– Роуз?
Я легонько стучу в дверь, и язвительный монолог тут же прекращается.
– Вы там в порядке?
Долгая пауза, потом неуверенное «да».
– Точно?
Такое же неуверенное «нет».
– Могу зайти?
Еще одна долгая пауза. Плеск воды в ванне, шорох ткани.
– Давайте…
Я открываю дверь. Роуз в халате сидит на краю ванны, костыли валяются на полу, а шина лежит на тумбочке у раковины. На ключицах и на здоровой ноге поблескивают капельки воды, но на сломанной промокли только края повязки. Один чуть отвернут.
Я ставлю стакан и бутылку на тумбочку рядом с шиной.
– Что у вас случилось?
На щеках у девушки вспыхивает румянец. Сердце екает: на миг встретившись со мной взглядом, она опускает глаза. Словно ей почему-то тяжело на меня смотреть.
– Вы сказали, сегодня надо снять повязку, – отвечает она непривычно мягким тоном. Обычно либо резкость, либо дразнящее лукавство, даже когда она совсем без сил. – А это труднее, чем я думала.
– Ничего. Я помогу. Для того ведь и привез вас к себе, а?
Роуз улыбается, и от этой улыбки на миг я забываю, что чуть не сделал сегодня. Сажусь на корточки напротив нее, похлопываю себя по колену – мол, давайте ногу. Она осторожно кладет и смотрит, чуть сведя брови, как я потираю ладони, чтобы не холодить ей разгоряченную кожу.
– Болит?
Роуз передергивает плечами, отводит взгляд. Сглатывает, явно с трудом.
– Немножко.
– Это нормально, не надо бояться.
– Я и не боюсь, – говорит она. Твердо, но неубедительно – и она это понимает. А потому со вздохом признается: – Просто, когда кость торчала, это было… слишком. Теперь забыть не могу.
– Ничего странного. – Я подцепляю кончик липкого бинта, но стоит потянуть, как Роуз шипит от боли: отросшие волоски приклеились к ткани.
– И меха такого сроду не было.
– Чего-чего? – усмехаюсь я.
– Вот. – Она кладет мне на колени другую ногу: гладкую, только что побритую и еще мокрую. На сломанной темнеют тонкие отросшие волоски. Отек еще не спал, и рельеф шины четко виден на коже. – Видите? Мех.
На ум не приходит ничего профессионально-этичного – да хотя бы мало-мальски разумного. Только глупости вроде «люблю мохнатые коврики» или «мех – просто огонь». Едва не брякнув что-то в этом духе, пытаюсь сосредоточиться на повязке: аккуратно отвожу в сторону край, проверяя, не приклеились ли и швы к пластырю.
– Ну, это естественно.
– Да, только болит как сволочь, когда пытаешься отклеить.
– Это вам еще гипс не наложили.
– Его тоже больно снимать?
– Нет, но когда снимут, сможете косички на ноге заплетать.
– Док, – хихикнув, она пихает меня ступней, – вы должны облегчать мои страдания, а не наоборот!
– Я этим и занимаюсь. Отвлекаю вас, чтобы сделать вот так! – Я одним рывком сдираю повязку.
– Твою мать! – визжит Роуз, хватая меня за руку. Хихикает, распахнув свои огромные глаза. Я знаю, что улыбаюсь как идиот, но ничего не могу с собой поделать. – Нет у вас никакого диплома, я почти уверена. А стетоскоп вы выиграли у нас на ярмарке, в игре «угадай утенка».
Она отпускает мое запястье, только чтобы треснуть по локтю. Откидывается назад, и улыбка медленно гаснет. Спустя мгновение я понимаю, что тоже перестал лыбиться. Она с такой легкостью прикоснулась ко мне, что теперь наружу рвутся все слова, которые говорить нельзя. С трудом сдерживаюсь, иначе сказал бы, как пленительно сияет в теплом свете ее влажная кожа. Какая она удивительная, забавная и неповторимая, и как я благодарен за ее теплое прикосновение. За присутствие здесь. Но молчать так же трудно, как не думать о том, что она совсем голая под махровым халатом. Не лежи ее рука на коленях, полы разошлись бы в стороны.
– Кажется, глубоко внутри вы прячете крупицу жестокости, доктор Кейн.
Мысли о ее теле испаряются, перед глазами вновь встает сарай Мэтью Крэнвелла. Руку оттягивает разводной ключ, в венах клокочет ярость. Не знаю, то ли я изменился в лице, то ли Роуз уловила какие-то флюиды, но она снова берет меня за руку. Раскрывает ладонь, вкладывает туда влажную губку.
– Но есть и толика доброты. А мне одинаково нравится то и другое.
Она улыбается, мягко и тепло. Я очень стараюсь ответить тем же. Сосредоточиться на привычном: на заботе и лечении. Очень осторожно промываю ее рану, почти благоговейно касаясь губкой разреза. Помощь другим всегда дарила мне покой. Я выбрал этот путь, когда пошел учиться на врача, и с тех пор не сходил с него.
Но Роуз права: во мне действительно есть крупица жестокости. И теперь я не должен о ней забывать. Потому что вдруг начал чувствовать гораздо острее.