– Это что еще за хрень?

– Новая версия.

Слоан вздыхает, воинственно отставляет ногу в сторону, пытаясь выглядеть ужасно сердитой. Получается отлично, вот только она с трудом сдерживает ухмылку. И знает, что я это вижу. Отводит взгляд, надеясь, что так будет легче сохранять недовольную мину. Но не выходит.

– Ты как-то сказала, что не берешь с собой в лес парней, у которых нет чешуи и неуемной тяги к размножению, – коварно улыбаюсь я.

– Это было четыре года назад.

– Ну и что? Смотри, я все учел и подготовился. Мы же будем в лесу? В лесу. Так что не вижу проблем.

– Но мы едем не в Западную Вирджинию.

– Неважно – в «лес» же, – показываю я воздушные кавычки. – И потом, в прошлый раз тебе вроде понравился мой косплей Сола. Вот я и решил его чуть доработать.

– Чуть доработать! – передразнивает Слоан. Я пожимаю плечами, и она меряет меня возмущенным взглядом. Щеки под россыпью веснушек заливаются румянцем – самый красивый оттенок розового, какой я видел. – Это, по-твоему, чуть? – Она тыкает пальцем в мой драконий костюм из полиэстера. Я его «обогатил» несколькими слоями чешуи, которую приклеил и на ткань, и на кожу. Сверху все это жирно намазал зеленым и синим гримом. – Это не «чуть», это «о-го-го»!

Я надуваю губы, и Слоан раздраженно стонет.

– Что такое? Я больше не красавчик? Неужели тебе стыдно сидеть рядом?

– Да, – цедит она, – еще как стыдно.

Я, притворяясь обиженным, качаю головой, задевая потолок машины пенопластовыми рогами. Тяжело, страдальчески вздыхаю, но Слоан, ругнувшись, складывает руки на груди. И не двигается с места, когда я похлопываю по пассажирскому сиденью.

– Ну же, Птичка. Давай, садись в машину. Нас ждут дела.

– Если ты не хотел привлекать внимания…

– Хорошая шутка, любовь моя, но…

– …то, может, не стоит заявляться на место ежегодной игры в костюме здоровенного дракона?

– Мы едем в маленький домик. В лесу. В гребаной жопе мира. Уверен, детка, все будет хорошо. Садись, поехали. Иначе опоздаем, а я еще хотел погонять тебя по лесу и оттрахать, пока остальные не подтянулись.

Снова тяжело вздохнув, Слоан кидает сумку на заднее сиденье и садится рядом со мной.

– Ты невыносим.

– Но ты же меня любишь. Ну-ка, поцелуй. – Я разворачиваюсь и подаюсь к ней, подставляя губы. Обнимаю ее за плечи, притягивая ближе, и она хихикает, уже не сдерживаясь. А когда целую в щеку, визжит, но как-то неубедительно. Грим с моих губ размазался у нее по щеке зеленым пятном. Разжимаю руки, и Слоан тут же опускает зеркало, начинает стирать краску.

– Это же грим для лица, надеюсь? – спрашивает она, подозрительно косясь. – Не какая-нибудь дрянь вроде плакатной гуаши?

– Нет, конечно, что ты, – как можно уверенней говорю я, но острый взгляд жены мягче не становится. Умильно улыбнувшись ей, я завожу мотор, и мы пускаемся в путь, прочь из Бостона. Собираем в пятничной вечерней пробке все гудки и гневные вопли? Ну а как же. Слоан ноет, раздраженно потирает лоб? Разумеется. Но каждый раз очень мило румянится и хихикает. А я всем этим наслаждаюсь.

За все шесть часов дороги мы останавливаемся только один раз, на полпути: заправиться и поменяться местами. Слоан категорически заявляет: либо я терплю до конца, либо иду писать в кустики. А если вздумаю разгуливать в таком виде на людях, она мне «выколупает глаза токарным резцом», так что останутся «кровавые дыры». Въехав наконец в Линсмор, видим автозаправку, одинокий магазин и несколько ветхих домиков: рассохшиеся доски, треснутые оконные стекла, облупившаяся краска. Однако солнце, клонясь к горизонту, обливает все теплым золотым светом, и в груди щемит от тоски по каким-то иным временам и местам. Все лужайки аккуратно подстрижены, полки в магазине ломятся от товаров – но городок словно вымер. И вокруг никого, кто мог бы нас в этом разубедить. Уже проехав Линсмор, вдруг видим на обочине щит с надписью:

АМБАРНЫЕ ТАНЦЫ И БАРБЕКЮ, ПО ПЯТНИЦАМ С СЕМИ ДО ОДИННАДЦАТИ ВЕЧЕРА, МАГНОЛИЯ-СТРИТ, 102.

Буквы старомодные, и, похоже, их недавно подновляли.

– Ну, теперь понятно, почему в городе ни души, – говорит Слоан, глянув на часы. – Семь тридцать. Как думаешь, убийца там?

Я пожимаю плечами.

Между нами повисает тишина. Кровь начинает холодеть от нехорошего предчувствия. Я успеваю вскинуть глаза на Слоан как раз в тот момент, когда возле губ у нее появляется ямочка.

– О нет. Птичка…

– Эй, машинка, – звонко говорит она, и «БМВ» выдает механическое «добрый день», – как проехать до дома сто два по Магнолия-стрит?

– Найден один маршрут до дома сто два по Магнолия-стрит, – тут же отзывается машина. Они со Слоан как сговорились отомстить мне за выходку с костюмом. На дисплее появляется новый маршрут. – Выбрать его?

– Да! – твердо отвечает Слоан.

– Нет! – умоляю я.

– Принято. Едем на Магнолия-стрит, дом сто два, – говорит машина.

– Птичка, ну не надо…

– Надо-надо, Палач, – коварно ухмыляется Слоан, и мигающая стрелка поворотника отбрасывает блик на ее щеку: мы разворачиваемся в обратную сторону, куда ведет навигатор. – Это ведь ты решил провести шесть часов в костюме дракона.

– Потому что ты любишь этот косплей.

– А еще люблю выигрывать.

– Но нас будут ждать в лесном домике.

– И мы приедем – но попозже.

– Тогда уж я иду с тобой. Ради безопасности, а то мало ли.

– Ни в коем случае, – отвечает Слоан, сворачивая на грунтовку. Мимо, словно насмехаясь, проплывает указатель: «Магнолия-стрит». Амбар уже видно, площадка перед ним забита машинами, сквозь щелястые стены пробивается свет. – Ты уж прости, красавчик, но в таком виде на танцы не ходят. Твой прикид, скажем так, трудно не заметить. Поэтому лучше подожди меня здесь.

– А как же лес…

– Увы. Мне жаль.

Ну да, конечно. С такой-то фальшиво-смущенной миной и надутыми губками. И все же, черт возьми, как она убийственно хороша, когда жаждет достать меня, с мясом вырвать победу. Вот такую Слоан Кейн я, пожалуй, люблю больше всего.

Но блин… как же бесит, что я сижу здесь, пока она оставляет меня с носом в ежегодной августовской игре! Вслух я, конечно, ни за что это не признаю, но она ведет по раундам в нашем смертельном соревновании. Мы, конечно, решили продолжать до бесконечности, хотя мне вовсе не хочется проигрывать своей жестокой красавице жене лишний год.

Слоан паркуется за воротами фермерского поля через дорогу от амбара – там машину не будет видно. Шумно выдохнув, я пытаюсь устроиться поудобнее. Громоздкие пенопластовые рога жутко мешают.

– Похоже, ты жалеешь кое о каких своих решениях, – замечает Слоан, выключая двигатель.

– Может быть. Но их раз-два и обчелся.

– Ну, тогда позволь напомнить: каждый раз, как перегнешь палку со своими приколами, карма настигнет тебя и врежет по яйцам.

– Зачем так жестко-то? И вообще, ничего я не перегибал.

– Да ладно? Ну-ка напомни, вкусный был стейк у Торстена? Или поискать тебе в амбаре мороженое?

– Уела, – сложив руки на груди, я хмуро пялюсь в море травы за лобовым стеклом.

Нет нужды оглядываться на Слоан: жар ее торжествующей улыбки я чувствую кожей. Но все равно оглядываюсь. В полумраке зеленовато-карие глаза мерцают как звезды, озорная ямочка на щеке словно подмигивает мне.

– Скоро вернусь, – говорит жена, открывая дверцу. – Может, даже вкусняшек прихвачу.

Я успеваю только возмущенно крикнуть: «Слоан!» – а она уже захлопывает дверцу и, издевательски хохоча, убегает прочь.

Вывернувшись на сиденье, насколько позволяет костюм, я смотрю ей вслед. Она бежит к амбару по усыпанной гравием дорожке, а меня так и тянет броситься за ней. Но она права. Такие танцы – обычно вечеринка для своих, где все всех знают. У Слоан есть хоть какой-то шанс не привлечь внимания. В отличие от меня.

– Идиот ты, Роуэн Кейн, каких мало, – сквозь зубы цежу я, усевшись обратно и наблюдая, как Слоан исчезает из виду. – В жизни ведь себе не простишь, если она выиграет.

Сижу и жду.

Жду.

Жду.

Уже почти собрался сходить посмотреть, как она там, но, глянув в сторону амбара, вижу: бежит обратно. Ее не было всего сорок пять минут, солнце только-только село, расцветив небо яркими красками, – а кажется, я ждал целую вечность. И облегчение наполняет грудь, когда она открывает дверцу и с довольным вздохом плюхается за руль.

– Как успехи?

– Да так, – нарочито небрежно бросает она, пожимая плечами.

– Нашла что-нибудь интересное?

– Только это. – Она достает из-под фланелевой рубашки бутылку, протягивает мне с широкой улыбкой, которая ясно говорит о ее намерениях: довести до белого каления моего ворчливого старшего братца.

– Это что еще за хрень?

– Самогон, наверное. Краем уха слышала, что вроде бы виски, но что-то сомневаюсь. Надеюсь, драконы умеют петь – сегодня вечером требую «Каменистую дорогу в Дублин», да погромче.

– Ну, что могу сказать, – отвечаю я, прочитав самодельную этикетку и аккуратно ставя бутыль на пол, – данный конкретный дракон не умеет. Но его это не остановит.

– Вот и умница, Сол. – Развернувшись ко мне и подавшись вперед, Слоан целует меня в губы. Аромат имбиря и ванили окутывает, словно проникая в кожу, заполняет меня целиком, как и должно быть. Костяшками пальцев я касаюсь ее щек, обвожу контуры созвездий темных веснушек, которые знаю уже наизусть. Запутываюсь пальцами в ее волосах, и Слоан выдыхает прямо мне в губы, впиваясь в них. Но как только я начинаю целовать крепче, вдруг отстраняется.

– Фу!

– Фу? В смысле? Птичка, я смертельно обижен!

Хихикнув, Роуз достает из бардачка салфетку и начинает вытирать губы.

– Я про твой грим. Неужели сам не чувствуешь?

– Да я как-то привык уже. Потерял чувствительность.

– Роуэн, на вкус это явно не помада.

Слоан опускает зеркало, тщательно осматривает рот на предмет остатков зеленого. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах.

– Ты точно брал грим для лица? – спрашивает она, снова глядя в зеркало.

– Ну… в основном.

Резко повернувшись, Слоан прожигает меня взглядом.

– Что значит «в основном»?

– Да он как-то плохо ложился, и я его малость… разбавил.

– Чем разбавил? А?

Я смущенно отвожу взгляд, и Слоан шлепает меня по руке.

– Роуэн Кейн…

– Плакатной гуашью.

В салоне повисает нехорошая тишина. Ну вот мне и конец, похоже. Собственная жена прибьет меня и выкинет труп где-нибудь в поле. Я лихорадочно прикидываю, как спастись. Во-первых, умею готовить – это чего-нибудь да стоит? Потом, она считает меня красавчиком – по крайней мере, когда я не в костюме дракона с пенопластовыми рогами и силиконовой чешуей. Но она очень шустрая. Отлично владеет ножом и всегда метит в глаза.

Долго-долго я не решаюсь на нее посмотреть. А когда поднимаю взгляд, кажется, она даже не дышит. Сидит неподвижно, убийственно спокойно. Может, прямо сейчас выскочить и убежать?

И тут Слоан начинает хохотать в голос.

Так громко и внезапно, что меня аж передергивает. И это смешит ее еще больше. Она ржет и ржет, и никак не может остановиться.

– Чего смешного-то? На баночке было написано «растворяется в воде», – говорю я, и Слоан всхлипывает, вытирая слезы. Задыхаясь, одними губами повторяет последние слова.

– Ты хоть проверил? – еле-еле выговаривает она.

– Нет… – Я опускаю козырек, гляжу в зеркало. Ну, на лице краска держится отлично. И это, кстати, начинает слегка пугать – намазался-то я давным-давно. Может, уже слишком давно? Послюнив палец, начинаю оттирать щеку. Верхний слой отходит, но сама кожа по-прежнему зеленая.

– Оу… вот черт. Ну чем-то же она смывается? А, Птичка? Ты ведь рисуешь. И красишься. Должна знать, чем свести эту дрянь. Ее ведь можно свести, да? Можно?

Глаза у Слоан все еще слезятся. Не прекращая хихикать, она заводит мотор и выезжает задом на Магнолия-стрит.

– Подозреваю, мой абрикосово-скипидарный скраб ручной работы – не лучший вариант. Но не бойся, – она похлопывает меня по руке, – ты для меня все равно красавчик, даже если позеленел насовсем.

– Насовсем?!

Мы наконец подъезжаем к домику в лесу – и, уверен, Слоан успела пожалеть, что, потешаясь надо мной, ляпнула слово «насовсем». Потому что все тридцать пять минут дороги я мучил ее вопросами про кожу, краски и сильно ли будет хуже, если все-таки попробовать ту абрикосово-скипидарную штуку. За это получаю кулаком в плечо, и вполне заслуженно. Наверное, она права: сегодня я уже напробовался «продуктов для лица», и усугублять точно не надо.

Да и весь костюм в целом – не лучшая идея. Хотя, когда я его делал, был уверен в обратном. Но кто же знал, что придется тратить драгоценные полтора часа на этот чертов амбар. Я-то собирался приехать пораньше, погонять жену по лесу, завалить на траву и оттрахать, а она бы хохотала, глядя на меня. Ну уж рассмешил-то я ее как следует. И, к сожалению, не только ее.

– Чертов идиот! Объясни, бога ради, что за хрень ты напялил? – раздается голос Лахлана, едва мы выходим из машины.

Брат стоит на крыльце, и Слоан, дьявольски ухмыляясь, отходит в сторонку, дабы всласть полюбоваться нашей перебранкой.

– А сам не видишь, придурок?

Лахлан демонстративно снимает очки, протирает полой рубашки, надевает обратно.

– Вижу. Костюм полного дебила. Угадал?

Слоан хохочет во все горло. Дверь открывается, и наружу выходит Ларк, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Ух ты, ни фига себе! – Она притворно восхищается, в отличие от Лахлана, который глумится абсолютно открыто. – Он хоть чистый, твой костюмчик?

– К сожалению, да, – бурчу я.

– Ох, Роуэн…

– Ларк, вот только не надо его жалеть. Иначе этот чертов засранец вообще всех достанет.

– Ну глянь, какой он грустный! Да еще и с рогами.

– Они ненастоящие, – вклинивается Слоан и бросается к крыльцу обнять Ларк, попутно хлопнув меня по желтому рогу. – Зато теперь вечнозеленый.

– Нет, Слоан, давай все-таки обсудим это «вечно», – говорю я, забирая из машины вещи и бутыль с самогоном. Топаю по дорожке следом за ней, и драконий хвост шуршит по гравию. Лахлан со стоном закрывает лицо рукой, и я специально виляю бедрами, чтобы шуршало погромче.

– Я тебе уже все сказала, – отзывается Слоан. Не оборачиваясь, но я прямо слышу, как она закатывает глаза. – А с братом обсуди, если хочешь.

– Мадам Паучиха, любительница глазок, – приветствует ее Лахлан, раскрывая объятья. – И как ты только терпишь этого мозгоклюя?

– Он компенсирует свой недостаток кое-чем другим. – Чмокнув Лахлана в щеку, она разжимает руки и подходит к Ларк. Обнявшись, они начинают шептаться: возможно, о том, что Слоан на самом деле обнаружила в амбаре. Так и уходят в дом, держась за руки, а я, поднявшись по ступенькам, оказываюсь нос к носу со старшим братом.

– Ну поцеловал бы, что ли, – говорю я. Лахлан не успевает увернуться – сграбастав его в охапку, я отпечатываю зелеными губами здоровенное пятно у него на щеке. Одна из моих чешуек отваливается.

– Балда.

– Дубина.

Я отпускаю, но Лахлан, все-таки не сдержавшись, берет мою голову в ладони, прижимается лбом ко лбу.

– Ты все равно безбашенный засранец, – говорит он. Пытается делать хмурый вид, но в глазах пляшут смешинки. – А я все равно тебя люблю.

– И я тебя, братец.

Ухмыльнувшись, Лахлан хлопает меня по затылку и отпускает. Нагибается взять одну из сумок и видит рядом бутылку с самогоном.

– Это что еще такое? – хмурится он, разглядывая ее.

– Говорят, самодельное виски.

– Господи Иисусе.

– Слоан умыкнула с танцев в Линсморе. И, похоже, это не единственная ее добыча – вон как они шепчутся, – киваю я в сторону кухни. Девчонки открывают бутылку красного вина, не прекращая тихонько переговариваться. Лахлан, покосившись туда же, досадливо стонет.

– Похоже, на сей раз она готовится нас обскакать.

– Ну, у меня тоже есть кое-какие соображения.

– А я думал, Коннор не дает тебе подсказок. Потому что иначе Слоан будет в бешенстве.

– Идиот, – вздыхает Лахлан, возводя глаза к потолку. Пропускает девушек, которые направляются в гостиную с бокалами в руках. Убедившись, что они оттуда ничего не услышат, мы сами уходим на кухню, и Лахлан открывает самогон. – Я и сам могу разнюхать все, что нужно. Обещал ведь мадам Паучихе, что не буду ничего вытягивать из Коннора. Видел, как выдавливают глаза, и вовсе не хочу, чтобы она со мной такое проделала, – поежившись, добавляет он. Наливает стакан, толкает ко мне по столешнице-островку. – Уж поверь.

Лахлан молча поднимает стакан, я тоже, и мы прихлебываем золотистую жидкость. Она огнем жжет горло, стекая в желудок – который, я уверен, сейчас же разъест до дыр.

– Ох, зараза! Крепкое!

– Точно не серная кислота?

– А хрен его знает. Но в любом случае я сегодня нажрусь и спою в твою честь.

– Да скорей это пойло нас обоих прикончит, – вздыхает Лахлан, и мы с трудом вливаем в себя еще по глотку.

– Так ты говоришь, что-то разнюхал? – тихо спрашиваю я, подавшись чуть ближе. – Что именно? Выкладывай.

– Да, типа парень, выкладывай! – раздается у меня за спиной звонкий голосок. Я как раз глотнул, и самогон устремляется мне в нос, фонтаном брызжет изо рта прямо на рубашку Лахлану. – Мне тоже интересно.

– Господи Иисусе, – охает Лахлан, девчонки визжат в унисон. Я резко оборачиваюсь: мелкая банши, блестя глазами, широко улыбается. Спускает с рук на пол недовольного чем-то енота – это ж надо! Хотя, с другой стороны, все логично.

– Роуз! Зачем пугать-то до усрачки? – Я встаю, чтобы обнять ее, но она отступает, вскинув руки.

– Эй, стоп! Ну и видок у тебя. Прямо хоть снимайся в бюджетном ремейке «Злой». Что ж, – она похлопывает меня по руке, – пять баллов за креатив.

Из гостиной доносится хихиканье Слоан, но его я слышу фоном. А на первом плане голос старшего брата:

– Роуз?

Мы ухмыляемся друг другу, и я оглядываюсь на Лахлана. С таким лицом я его вижу впервые: лоб наморщен, глаза как-то странно поблескивают.

– Привет, Лахлан.

Он идет к ней вдоль кухонного островка, с каждым шагом все быстрее, и наконец бросается вперед, сгребает ее в объятья. На лице словно застыли потрясение, надежда и вина. Он снимает очки, утирает слезы с глаз. Они с Роуз шепчутся о чем-то своем, до меня долетают лишь отдельные слова. О сожалении и сделанном выборе. О времени и обещаниях. О том, что есть клятвы, которые нельзя давать, потому что не в наших силах их исполнить.

Входная дверь тихонько щелкает – входит Фионн. Не сводя глаз с Лахлана, снимает рюкзак с плеча, опускает на пол.

– Я подумал, – говорит он, потирая затылок, – вам тут врач не помешает. Мало ли что.

Я снова гляжу на Лахлана – его сердце было разбито так долго, что боль острыми осколками засела в лице. Глаза у него еще блестят от слез, а рука дрожит на плече Роуз. Она осторожно высвобождается.

– Фионн… – только и выдыхает брат. И бросается навстречу. Эти двое сжимают друг друга в объятиях так долго, что мне вспоминаются другие похожие моменты. Вот Фионн получает диплом врача. Вот мы, добравшись из Слайго в Бостон, впервые переступаем порог своей квартиры, своей первой безопасной гавани. И совсем уже смутно – мы в больнице, в самый первый раз видим младшего братишку. Он был наполнен пронзительной тоской, тот день, хотя маленький я еще не понимал, почему. Смерть матери причинила страшную боль, которая тяжелее всего легла на плечи Лахлану. И все же я помню, с какой любовью он держал на руках маленького брата. С той же, с какой обнимает его сейчас.

– Прости меня, – шепчет он. За всю жизнь я не видел, чтобы у него так тряслись плечи. Чтобы он плакал, не боясь казаться слабым, – даже в детстве. Но он так быстро повзрослел. И всю юность вел нас за собой во тьме. Сквозь ночь, которая, казалось, никогда не кончится. – Я не знаю, как все исправить, Фионн. Умоляю, прости меня.

– Ты ни в чем не виноват. – Фионн отстраняется лишь настолько, чтобы взглянуть брату в глаза. И только теперь я вижу: что-то в нем изменилось. Он уже не тот, кем, как мы думали, всегда стремился быть. Строгим и правильным, зацикленным на ожиданиях, которые должен оправдать. Теперь вид у него… расслабленный. Умиротворенный. – Прости, Лахлан. Ты и не был ни в чем виноват. А я просто не мог ни вернуться раньше, ни дать о себе знать. Мне… нужно было время. Восстановиться и подумать. Разобраться, что к чему, не рассчитывая на вас двоих. Хотя… скорее уж, на тебя одного. Не этого же помойного гоблина спрашивать, – кивает он на меня.

Хрюкнув сквозь слезы, Лахлан смотрит на меня поверх плеча Фионна.

– Похоже, Дерьмотряс, ты официально переименован в Помойного гоблина. Тебе, кстати, идет.

– Точно, он же теперь вечнозеленый! – вставляет Ларк, основанием ладони вытирая со щек слезы.

– Ну серьезно – это что, правда не смоется? – вопрошаю я, пытаясь отковырять со щеки чешуйку. Фионн, потирая подбородок, задумчиво наблюдает за мной. Рука Лахлана все еще лежит у него на плече. – Вообще никогда?

– Это же у тебя не тату?

– Ты идиот? Нет, конечно.

– Тогда, наверное, бояться не стоит.

– Не нравится мне твое «наверное», – бурчу я, но Фионн только плечами пожимает.

– Ну, придется подождать, пока не обновятся клетки кожи.

– И долго они обновляются?

– Недели две.

– Две? – ошалело повторяю я. Где-то позади ржет Слоан.

– Около того. Это если хорошенько тереть дважды в день. В противном случае, может, и месяц будет сходить, – поясняет Фионн. Я оглядываюсь на жену – та только качает головой. Состроив как можно более несчастную мину – что в общем-то нетрудно, – я уныло плетусь к братьям.

– Нужны обнимашки. А то без любви даже помойным гоблинам никуда, – раскинув руки, я хватаю обоих братьев, и они, ворча для виду, тоже обнимают меня. Мы все трое соприкасаемся лбами.

– Идиот ты, – шепчет мне Фионн.

– А ты – задрот, который жрет птичий корм, – парирует вместо меня Лахлан.

– А ты – ворчливый засранец, – не отстаю я, и он ухмыляется, хотя глаза все еще на мокром месте. В горле жжет, и я сглатываю, иначе хлынут слезы. Как будто наконец вправили смещенную кость и боль, которая так долго мучила при каждом вздохе, вдруг исчезла. И, судя по глазам братьев, они чувствуют примерно то же самое.

– Из вас бы, между прочим, таких шикарных драконов не получилось, – говорю я. – Но я все равно вас люблю.

– И я тебя! – отзывается Фионн.

– Люблю вас, ребята. – Лахлан хлопает нас обоих по затылкам. – И горжусь вами.

Мы размыкаем объятья, и Фионн, шагнув назад, медленно разворачивается на месте, ведя взглядом по лицам. Останавливается на Роуз.

– Ну, раз теперь все в сборе, – говорит он, – я хочу сделать объявление.

Роуз косится то на Ларк и Слоан, то на нас с Лахланом – вдруг мы в курсе, что он задумал?

– Объявление?

– Ну… это скорее вопрос. – Фионн делает несколько шагов к ней. Она глядит так, будто хочет сбежать, но не может даже шелохнуться. – Я хотел сказать, что люблю тебя, Роуз Эванс.

– И я тебя люблю, – еле слышно отвечает она, а в глазах уже блестят слезы. Фионн берет ее за руку, сунув другую в карман.

– Самое важное событие в моей жизни – твое появление в Хартфорде. Ворвавшись в мою жизнь, ты в клочья разметала мой привычный мир. Я жил, кое-как склеив осколки прошлого, но ты дала понять, что они больше не срастутся – потому что не совпадали изначально. А потом просто создала все заново. И ни дня не проходило, чтобы я не восхищался тобой. Твоей храбростью. Твоим безрассудством. Твоим сердцем, таким огромным и неистовым. Твоей способностью принимать себя целиком и полностью. Ты научила меня любить мою собственную тьму, а не бояться ее и не скрывать.

Вытащив руку из кармана, Фионн опускается на колено. У Роуз вздрагивают плечи, а по щекам текут слезы.

– Я люблю тебя, Роуз Эванс. И не отпущу. Никогда.

С этими словами он открывает зажатую в руке коробочку. Там целых три золотых кольца с изящной гравировкой ручной работы. Они уложены так, чтобы получился «закат над морем»: сверху рыжий солнечный камень, потом океанская синь сапфиров и нежно-голубые алмазы.

– Выходи за меня замуж, Роуз. Позволь любить тебя вечно.

Роуз не сдерживает восторга. С радостным криком она бросается на шею Фионну, и тот поднимается с колена, не отпуская ее. Они шепчут друг другу что-то ласковое, и у обоих текут слезы. Они целуются и смеются. Ларк включает музыку, Лахлан открывает еще бутылку виски. Покончив с объятьями и поздравлениями, я ускользаю, чтобы стянуть наконец драконий костюм и хорошенько отмыться под горячим душем.

Потом возвращаюсь в гостиную, где остальные еще вовсю празднуют. Я отхожу в коридор, чтобы без помех полюбоваться этой сценой. Удивительно, какие причудливые зигзаги порой закладывает жизнь. Но если приглядеться к этой паутине, можно различить сложный узор. Хитросплетение дорог, что привели нас всех сюда.

Я наблюдаю за братьями – те болтают без умолку, наверстывая упущенное время. И вдруг чувствую, как на запястье смыкаются пальчики Слоан. Поднимаю руку, и она уютно прижимается ко мне.

– Палач, – шепчет она.

– Птичка. – Я легонько целую ее в макушку. Лахлан что-то говорит, и Фионн смеется, ни на миг не прекращая обнимать Роуз, которая устроилась рядом с ним на диване. – Что-то мне подсказывает, в этой истории без тебя не обошлось.

– Возможно, – пожимает она плечами.

– А как насчет сообщников?

– Ты мой сообщник.

– Я про кое-кого другого.

Не отводя взгляда от этой сладкой парочки, Слоан широко улыбается.

– Ну, типа парень, что тут скажешь? Ларк неисправимый романтик.

– Так я и думал. – Я разворачиваюсь к ней лицом. Она обнимает меня за талию, и я, взяв в ладони ее лицо, нежно целую в губы. И шепчу, не отстраняясь: – Спасибо. Я люблю тебя, Слоан Кейн.

– И я тебя, Роуэн. Кстати, пока они все заняты, – кивает она на гостиную, – может, сбежим в гараж и устроим спарринг?

Я улыбаюсь, глядя сверху вниз на свою красавицу жену. Зеленовато-карие глаза лучатся любовью и радостью, возле губ играет озорная ямочка.

– Ну наконец-то дождался.