Солнце садится у меня за спиной, рассыпая по ряби океанских волн рыжие и розовые блики. На Леандера я работать закончил – по крайней мере пока. Но память о том, что за это время было, мутной пленкой застит мир вокруг. Уже пять дней я с утра до вечера смотрю в океан – и в каком-то смысле не уверен, видел ли его вообще. Вместо него перед глазами вставали раны, что я зашивал последние несколько месяцев. Лица людей, с которыми успел подружиться, – измученные, искаженные болью. Сломанные кости, дыры от пуль, разорванные мышцы. Смерть. Правда, иногда посреди всего этого всплывало лицо Роуз. Воспоминания о ней согревали во тьме, как бы глубоко меня туда ни затягивало. И, глядя на волны, я снова видел ее лицо. Слышал ее смех. Ощущал ее губы на своих губах, податливую нежную плоть под пальцами.
Но все это – лишь в воспоминаниях. И кажется, что беспокойные волны уносят прочь надежду на новую встречу.
Я смотрю на часы, и сердце падает, болезненно царапаясь о кости, бьется о холодные камни под ногами. Роуз должна была получить мое письмо три дня назад. На всякий случай я приехал пораньше. Хотя от Элсуорта до Дозорной скалы ехать всего полчаса. Ну, пусть сорок пять минут, если на Дороти. В конце концов, здесь так близко, что она могла бы сесть на мотоцикл и примчаться даже быстрее. Если бы захотела.
Опустив голову, я глубоко вдыхаю влажный соленый воздух. Подбираю рюкзак, лежащий у ног. Бросив на воду последний взгляд, разворачиваюсь. Рюкзак падает на камни, я смотрю на появившегося человека как на призрака.
Роуз.
Она так хороша, что дыхание перехватывает. Ветер играет темными волосами. Прическа не изменилась со дня, когда я последний раз ее видел: челка до бровей, мягкие локоны спускаются до самой шеи, лаская щеки. Взгляд карих глаз пронизывает насквозь, срывает прочь все слои грехов, которыми успела обрасти моя душа. Под кожаной курткой на девушке майка с низким вырезом. Черные джинсы, мотоциклетные сапоги. Выглядит чертовски сурово. Но дело не только в одежде. И не в том, как она стоит, засунув руки в карманы. Что-то жесткое появилось у нее в лице. Глаза не блестят задором, смех не готов сорваться с губ. Во взгляде ни тепла, ни улыбки.
Я сделал то, что должен был, ради ее безопасности. Это я всегда знал. Но только сейчас по-настоящему понял, какую боль ей причинил.
– Я так…
Слова застревают в горле, мешают дышать. Глубоко вздохнув, пробую снова:
– Я так рад, что ты пришла. Счастлив тебя видеть.
Меня будто наизнанку выворачивают. А Роуз… По ней вообще ничего не заметно. И это девушка, которая всегда жила с душой нараспашку, никогда не скрывая своих чувств.
– Ты изменился.
Я скольжу взглядом по своей одежде, провожу пальцами по волосам. Они короткие, но все же чуть длиннее, чем когда мы виделись в последний раз, и лежат не так аккуратно. Щеки заросли щетиной, под глазами, наверное, синяки – несколько ночей не мог уснуть, тревожился, что Роуз не придет. Насчет остального трудно судить, но она, похоже, видит что-то еще.
– А ты нет. Все так же прекрасна, – отвечаю я, делая шаг к ней. Роуз не двигается с места. – Я не был уверен, что ты придешь.
– Я тоже, – говорит она, переводя взгляд с меня на океан. Долго молчит, и лицо по-прежнему жесткое. – Мне нужно было время подумать.
И все же Роуз не из тех, кто долго сидит и размышляет. Обычно она бросается в омут с головой, а последствия разгребает уже потом.
– Очень рад, что ты решила прийти, – повторяю я. Роуз кивает, все еще не глядя на меня. Сглатывает. Лицо по-прежнему бесстрастное, но я-то вижу, как ей тяжко под этой маской. Сердце мое словно так и осталось валяться на камнях, а в груди зияет пустота. – Я тебе кое-что принес.
Нагибаясь за рюкзаком, я незаметно кошусь на девушку. И с облегчением вижу в ее глазах интерес. Она явно не хотела его показывать: поймала мой взгляд и тут же напряглась. Пряча усмешку, я начинаю рыться в рюкзаке. Потом выпрямляюсь, держа в руке письмо. Но ей не отдаю, вскрываю сам.
– Вот, последняя, – вынимаю я из конверта только карту и протягиваю Роуз. В другой руке остается сам конверт и сложенный листок. Девушка недоуменно хмурит лоб, но карту берет. Смотрит на картинку. Она отлично знает колоду таро и давно поняла, какой еще не хватает. «Влюбленных».
Она молча глядит на карту, опустив голову, так что пряди темных волос скрывают большую часть лица. Я разворачиваю письмо и начинаю читать.
«Милая Роуз, как хорошо снова звать тебя по имени. Это значит, что я вернулся домой».
Роуз морщит нос, шмыгает им, но не поднимает глаз от карты.
«Прости за все, через что я заставил тебя пройти. Я не мог рассказать, где находился и что делал, – это было слишком опасно. И думать не хотелось, что до тебя смогут добраться. Опасно было даже писать эти короткие послания. Я раньше никому не писал писем. Но в эти месяцы бывали дни, когда жил только мыслью, что ты коснешься вот этой же самой бумаги, прочитаешь эти слова».
Взглянув поверх письма, вижу: Роуз смотрит прямо на меня и глаза у нее блестят. В венах вскипает адреналин, пальцы начинают дрожать. Взгляд на миг цепляется за краешек татуировки, уходящей вверх по моему левому предплечью: график сердечного ритма, тщательно срисованный с ее ЭКГ. Я сфотографировал тогда, в больнице, пока она спала.
«“Влюбленные” могут означать выбор, который мы делаем в отношениях. И девять месяцев назад мне пришлось сделать самый тяжелый выбор в своей жизни. Пришлось разбить тебе сердце, чтобы спасти тебя. Уйти, чтобы продолжать тебя любить. И всю оставшуюся жизнь я хочу наверстывать рядом с тобой время, которое мы потеряли. Я прошу тебя, Роуз Эванс, выбери нас. Обещаю, каждый день буду делать все возможное, чтобы ты была счастлива. Никого другого я никогда уже не полюблю. И что бы ты ни выбрала, я не отпущу тебя. Никогда».
Я опускаю руку с письмом. С густых ресниц Роуз падает слезинка, сбегает по щеке. Девушка опять смотрит на карту, зажатую в пальцах, словно хочет, чтобы та в одиночку предсказала ей будущее. Пухлые губы дрожат. Я бы все отдал, чтобы прикоснуться к ней сейчас. Поцеловать. Но вдруг боль была слишком сильной, а времени прошло слишком много?
Роуз утирает слезы, но они продолжают капать.
– Мне понравились твои письма, – шепчет она, – а это – больше всех.
В сердце пробивается надежда, такая огромная, что можно задохнуться, – и такая хрупкая, что вот-вот разобьется от малейшего вздоха.
– Мне тоже.
– Я… Мне было… – Ее голос обрывается. Я делаю еще шаг, но Роуз, кашлянув, упрямо мотает головой. – Ты сделал мне больно.
– Я знаю. И мне безумно жаль.
– Но я и сама виновата. Это ведь я решила встать на пути у Мэтта Крэнвелла. Если б не это, ничего бы не случилось.
– Нет, Роуз. Я рад, что ты это сделала. Иначе никогда бы тебя не встретил. И до сих пор мучился бы в четырех стенах, вопреки своей природе. Уехав, я понял одну вещь: то, что казалось идеальной, правильной жизнью, на самом деле только казалось. Я убедил себя, что хочу именно этого, и долго-долго пытался доказать – но тщетно. И начал чувствовать, что все как надо, только когда появилась ты.
Роуз, все еще грустная, кивает. Еще и еще, словно не может остановиться, а потом опускает голову и передергивает плечами. Переминается с ноги на ногу, ерошит пятерней волосы. Проходит целая минута, прежде чем она поднимает на меня глаза. Влажные ресницы поблескивают в закатных лучах.
– А если… ну, выбрать тебя… что конкретно это будет означать?
Я изо всех сил пытаюсь не улыбаться как идиот, но получается плохо.
– Все, что захочешь, я полагаю.
– Но я… – покачав головой, она снова глядит в океанскую гладь, – я хочу, чтоб были обнимашки. Правило насчет них придется вычеркнуть насовсем.
Я делаю еще шаг к ней. Почти уже могу коснуться и так хочу, что аж рука ноет. Но я останавливаюсь, не двигаюсь дальше.
– Я тоже люблю обнимашки.
– А еще проявлять чувства на публике. Держаться за руки и все такое.
– Я очень хочу держать тебя за руку.
– В Дороти только одна кровать. Диван раскладывать не буду, это жуткий геморрой.
– Отлично. Не хочу спать на разных кроватях.
– И не смей обзывать Барбару бешеной. Она обижается.
– Ты взяла ее с собой? – удивляюсь я, и Роуз еле заметно кивает. – Она же вроде выступала на арене с вашими пуделями.
– Да она устроила несколько… – Роуз возводит глаза к небу, подыскивая слово. – Казусов. С чуррос. Ну, может, еще парочку в ларьке с хот-догами.
Я тяжело вздыхаю – чисто посмотреть, как она среагирует. Ну конечно: впивается в меня взглядом, недобро щурясь.
– Не буду я называть ее бешеной, – кладу я ладонь на сердце, – честное слово.
Роуз складывает руки на груди, все еще сжимая карту. Воинственно вздергивает подбородок, сдувает челку со лба. Сколько раз за последние месяцы я представлял этот ее жест… и вот теперь видеть его живьем – все равно что получить по ребрам.
– И еще: Дени и Ренегат выиграли в «Любви на выживание» абсолютно заслуженно.
– Ну, под этим я бы, пожалуй, не подписался… – говорю я, из последних сил сдерживая смех. Роуз сердито зыркает на меня сквозь слезы. – Ладно, ладно! Признаю, они заслужили победу. Хотя псевдоним у него отстойный, настоящее имя – Брайан, и я почти на сто процентов уверен: в последнем задании с рыбой они мухлевали.
– Ну, допустим, – закатывает она глаза.
Мы долго молчим. Роуз теребит карту в руках. Размышляет. Я почти готов броситься к ней, стиснуть в объятьях. Впрочем, даже невооруженным взглядом видно, какая борьба идет у нее в голове. Страх, что тебе снова причинят боль, может буквально сковать. У меня в свое время были другие обстоятельства, но я помню, как отравляет душу разбитое сердце. И знаю: даже если она выберет нас, понадобится время, чтобы исцелить эту рану. А может быть, и пространство тоже. И поэтому ничего больше не прошу. Не давлю на нее. Просто жду – и буду ждать, сколько понадобится.
– Мне понравилось, как мы целовались, – наконец говорит Роуз. Ее взгляд скользит по мне, останавливается, и на лице впервые мелькает сомнение. – Это правило тоже надо будет отменить.
– Ну слава богу! А то оно меня бесит. Если позволишь, от него избавимся в первую очередь.
Роуз кивает, и ее безразличная маска разлетается вдребезги, на измученном лице – настоящая буря эмоций. Смаргивая слезы, я бросаюсь к ней. Этот миг я представлял сотни раз за последние девять месяцев, хоть и уговаривал себя перестать – вдруг ничего этого больше не будет? Ее мокрых щек под моими пальцами, ее соленых, но таких сладких губ, ее тепла на моей коже. Аромата шоколада и специй, смешанного с морским воздухом. А теперь я касаюсь ее по-настоящему, и это неизмеримо прекраснее любых фантазий. Я тону в ней. Впиваюсь в нее губами и благодарю всех известных богов, когда ее язык касается моего. Внутри все как будто встает на место, когда она обвивает руками мою шею, вжимается в меня. Наши тела идеально совпадают, будто созданы друг для друга.
– Я люблю тебя, Роуз, – говорю я, наконец отстранившись. Прижимаюсь лбом к ее лбу. – Прости меня.
Она не может сказать ни слова, лишь коротко кивает в ответ. Мы снова крепко обнимаем друг друга. Я не отпускаю ее, а она меня. Начинает темнеть, и когда мы наконец размыкаем объятья, видна уже только тропинка к отелю и гирлянда фонариков вокруг террасы с видом на океан. Внутри все сводит от накатившей тревоги. Я давно выработал хладнокровие и невозмутимость: долго учился на врача, видел много напряженных ситуаций в клинике, лечил кошмарно искалеченных людей, работая на Леандера. Но сейчас, когда Роуз глядит на меня своими блестящими темными глазами, оно куда-то испаряется. Любая мысль о ней, похоже, превращает меня в тревожный комок нервов.
Сглотнув, я показываю на маленький коттедж под самым утесом, стараясь не выдать напряжения.
– Может, переберешься ко мне?
Роуз не отвечает, и сердце словно завязывается в тугой узел.
– Оттуда красивый вид на океан, – говорю я, но она смотрит не шелохнувшись. – Потом, у них… неплохой завтрак. Даже вафли есть, твои любимые.
Роуз вскидывает брови – мол, и это все? Неуверенно потирая затылок, я добавляю:
– Правда, кровать всего одна.
Роуз наконец расплывается в улыбке – похоже, прятала ее специально, чтобы меня помучить.
– Вот этого аргумента я и ждала.
Взявшись за руки, мы идем вниз, к отелю, а над нашими головами разгораются звезды. И с каждым шагом крепнет ощущение, что я очутился в чьей-то чужой жизни. Вот сейчас моргну – и все это окажется сном, бредом, который скоро развеется. И я пойму, что вообще сюда не приезжал.
При этом в голове проносится еще более страшная мысль, когда мы доходим до отельной парковки и Роуз, оглянувшись на Дороти, высвобождает у меня руку.
– Погоди минутку, – говорит она, делая шаг назад. И еще один. – Сейчас приду.
Я киваю. Неловко улыбнувшись, она разворачивается и идет к своему автодому, сунув руки в карманы. И через несколько минут возвращается, уже с рюкзаком на плечах.
– Надо было покормить Барбару и взять кой-чего полезного.
– Ясно, – киваю я, протягивая ей руку. Она берет, но еще как-то неуверенно. Не похоже на прежнюю Роуз Эванс. Однако я понимаю: нужно время, чтобы вновь завоевать доверие, которое я растоптал. И, набравшись терпения, открываю перед ней дверь отеля. Веду на второй этаж, где у меня номер с видом на берег. Оказавшись там, Роуз подходит к окну, скинув рюкзак на один из стульев, и смотрит в океан.
– Красиво, – замечает она, не отводя глаз от черных волн, уходящих к самому горизонту.
– Угу. Очень, – соглашаюсь я, глядя на нее. – Выпьешь чего-нибудь? У меня есть чай. И бурбон.
– От бурбона не откажусь.
Я киваю, хоть она и не видит. Разворачиваюсь к мини-кухне, беру с полки два стакана и начинаю разливать. Не долил еще и первый, как вдруг Роуз начинает говорить. И от ее слов кровь мгновенно застывает в жилах кристаллами льда.
– Милый Фионн, – почти шепчет она, и я медленно разворачиваюсь на месте. В руке у нее письмо, края которого слегка дрожат. – Я получила все твои письма и каждое прочитала. И наконец решила написать ответ. Раньше я таких писем никогда не получала. И никому не писала сама. Как назло, мне его отправлять некуда.
Роуз на миг вскидывает на меня глаза, и я замираю, прирастаю к полу.
«Там, в больнице, мне приснилось, что иные разбитые сердца уже не излечишь. И я стала думать, можно ли еще излечить мое. Долго-долго думала. А потом получила твое первое письмо. Я злилась, я чувствовала внутри пустоту. А это письмо было как первый шов на глубокой ране. Болезненный, но он делал свое дело. И каждое следующее письмо ложилось на эту рану очередным швом. Даже когда я пыталась сопротивляться.
А сегодня ты прислал Тройку Мечей. И рассказал, что она олицетворяет разбитое сердце. Написал, что последние наши дни вместе были полны боли и потерь – как и все последующие. Беспокоился о том, как я себя чувствую. Но стоило мне распечатать конверт, карта выпала, и с этого момента все кардинально изменилось. Эти клинки как будто выпали из моего сердца. И оно начинает заживать. Вот что значило для меня это письмо. Очередной шов на ране.
Поэтому надеюсь, что ты не перестанешь мне писать. А я буду писать тебе. Так мы излечим и себя, и друг друга, потому что я люблю тебя, Фионн. И не отпущу. Никогда. С любовью, Роуз».
Она снова поднимает на меня глаза. Я делаю шаг навстречу, но Роуз сама бросается ко мне. Оказывается у меня в объятьях, и весь остальной мир словно отступает куда-то далеко.
– Серьезно, Роуз, – шепчу я ей в макушку, – я никогда тебя не отпущу.
Она кивает, толкаясь лбом мне в грудь.
– А я – тебя.
Мы долго стоим в обнимку, покачиваясь в такт сердцу и дыханию друг друга. Наконец размыкаем руки, и Роуз снимает куртку. Я протягиваю ей стакан с бурбоном, беру свой. Мы сидим на кровати, и она читает мне свои письма, одно за другим. Мы разговариваем и смеемся. А потом засыпаем в объятьях друг друга. Так начинается долгий процесс заживления. Воссоединения.
Наутро я в кои-то веки просыпаюсь раньше Роуз – и пишу ей письмо. На этот раз о счастье. О благодарности и облегчении. Заканчиваю, как всегда, обещанием, что никогда не отпущу ее. Оставив письмо на подушке, тихонько выскальзываю из комнаты и спускаюсь вниз – взять для нее кофе и вафель. Вернувшись, слышу, как она плещется в душе. А ответное письмо уже ждет меня на столике рядом с кроватью. И в нем не только облегчение и счастье. В нем жажда, желание. И приглашение. Оставив в мини-кухне завтрак, я отправляюсь к ней в душ, и мы занимаемся любовью под горячими струями. Наслаждаемся каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждым тихим словом, что так и не коснулось бумаги.
Каждый день мы пишем друг другу такие письма. Каждый вечер читаем их вслух. Честно и искренне говорим друг другу, что чувствуем. Иногда занимаемся любовью. Иногда трахаемся. Иногда ругаемся, смеемся или плачем. Но каждый день исцеляем друг друга.
Через несколько дней мы покидаем отель и отправляемся в путь на Дороти, понятия не имея куда. Останавливаемся в кемпингах. Иногда встречаем таких же путешественников и вместе сидим вечером у костра. Роуз вся сияет в пляшущих отблесках и смеется день ото дня все беззаботнее. Да и я тоже. А иногда остаемся вдвоем, говорим о жизни, которую оставили в Небраске, и о будущем, что ждет впереди. Она говорит, что готова дать Бостону второй шанс – но только если вместе со мной. И я готов. Леандер, конечно, жаждет иметь рядом «прикормленного» врача, после завершения хорватского контракта он несколько раз писал мне, предлагал постоянную работу в Бостоне. Даже обещал специально для меня открыть легальную частную клинику – чтобы был под рукой, если вдруг понадоблюсь. Так-то он может меня и принудить – с кучей компромата, которая у него есть, это легче легкого. Но если честно… я готов просто сказать ему «да». А Роуз, хотя и пытается не подавать виду, очень хочет быть поближе к Ларк и Слоан. Это слышно по голосу, видно по глазам, которые сияют, стоит нам заговорить о Бостоне.
– Но, может, летом все-таки дадим Дороти малость размять колеса? – спросила она вчера, ложась спать.
– Обязательно, – сказал я, притягивая ее к себе, – мне уже нравится этот план.
И вот теперь, спустя три недели после воссоединения в Элсуорте, мы словно оказались наконец там, где и должны были. На узенькой тропинке, по которой идем рука об руку, хрустя гравием под ногами. Идем к домику, возле которого стоят «БМВ» Слоан и раритетный «додж чарджер» Лахлана. Барбара вперевалку семенит рядом, в шлейке и на поводке, принюхиваясь к земле в вечном поиске нелегальных вкусняшек. Свет из окон квадратами ложится на заросли жесткого кустарника, что стелется вниз по берегу, к озеру, блестящему в лунном свете.
Роуз стискивает мою ладонь, и я опускаю на нее взгляд.
– Ты как, в порядке? – спрашивает она.
– Ага, – киваю я, изображая самую беззаботную улыбку, на какую способен. Но Роуз, конечно, не проведешь. Она подозрительно щурится, тщательно вглядываясь мне в лицо. – Просто чертовски давно не видел Роуэна с Лахланом, вот и волнуюсь. Может, даже чуть-чуть нервничаю.
Ее, похоже, такое объяснение устраивает: свободной рукой она гладит меня по предплечью.
– Они будут так счастливы тебя увидеть!
– Ага. Просто я с этим сильно затянул, и теперь стыдно. Мог бы хоть написать им, когда вернулся на родину.
Роуз думает над моими словами, склоняя голову то в одну сторону, то в другую.
– Да, но надо же иногда выдохнуть, побыть одному. Тебе это было необходимо.
Она права – необходимо. Может, мне и сейчас еще нужно время. Не только чтобы прийти в себя после этих девяти месяцев, когда приходилось лечить серьезные раны, одновременно постигая нюансы пластической хирургии, и скрываться от всех, кого люблю. Нет, я должен понять, чего хочу от будущего. Кем на самом деле хочу быть. Столько лет я пытался превзойти ожидания всех и каждого, и теперь, честно говоря, пора отойти ненадолго в сторонку и просто пожить.
И если повезет, то дальше, что бы ни случилось, мы так и будем идти вместе. Я и Роуз.
Дойдя до машин, мы останавливаемся. Смотрим на дом, любуемся теплым светом, льющимся из окон. Роуз оборачивается ко мне, и я обнимаю ее за талию.
– Ну что, готов?
Вместо ответа я наклоняюсь, целую ее. Она выдыхает мне в губы. Не знаю, как я вообще столько времени жил, не прикасаясь к ней. И теперь мне все время мало. Наконец оторвавшись от мягких губ, я отвожу темную прядку с ее лица, нежно целую в лоб.
– Не очень.
– Да ладно, будет круто! Всем сюрпризам сюрприз.
Роуз на миг крепко обнимает меня, потом разжимает руки и отходит на пару шагов назад. Прихлопывает букашку на голой ноге, и мой взгляд цепляется за длинный шрам на лодыжке. Я сам накладывал этот шов. Наши взгляды встречаются, и я понимаю: даже тогда, в день нашей встречи, она первая начала меня исцелять.
– Я проскочу с той стороны, через пристройку. А ты заходи через дверь, – мягко, ободряюще улыбается она. – Будет весело, вот увидишь.
Я коротко киваю – на большее сейчас просто не способен. Роуз берет на руки енотиху, хотя та вырывается, и быстро юркает за угол домика. Я стою в темноте, глядя ей вслед.
Убедившись, что она ушла, достаю из кармана маленькую коробочку. Откидываю крышку. В неярком лунном свете поблескивает кольцо. Если присмотреться поближе, наверное, можно даже увидеть отражение ночного неба в полированном золоте, в драгоценных камнях. Глядя на звезды, мы ведь всегда смотрим в прошлое. Но сейчас я вижу перед собой лишь будущее. Оно гораздо ярче и насыщеннее, чем можно было представить.
Закрываю коробочку, убираю назад в карман. Поправляю рюкзак на плече и, глубоко вздохнув, шагаю к крыльцу дома. Шагаю уверенно и твердо, ведь в сердце ожили и любовь, и надежда.
Я обязательно наверстаю все упущенное.