Сидя у себя в фургоне, я в деталях продумываю сегодняшнее шоу. Просчитываю каждый поворот в «Шаре смерти». Уже представляю, как мотоцикл с ревом трогается с места, чувствую запах выхлопных газов. Сегодня я в первый раз выйду на арену с тех пор, как выписалась из больницы и вернулась в Техас. Это будет первое шоу межсезонья. И я впервые в жизни не рвусь скорее въехать в железную клетку, которая целых десять лет была мне как дом родной.
Обычно-то я прямо горю от желания выйти на арену. Особенно на первых представлениях после нескольких недель перерыва. Они каждый раз словно возвращают меня в тот судьбоносный день, когда я впервые въехала в «Шар смерти». Мне было всего шестнадцать, и руки тряслись на руле кроссового мотоцикла. Я еле доползла на нем до железной клетки. В цирке я к этому времени работала уже год, хваталась за любое дело, сколь угодно противное или нудное. И вот уговорила Хосе дать мне шанс в «Шаре смерти». Я умела ездить на мотоцикле – и все, больше не было никаких навыков, никаких предпосылок, что у меня получится. Был только кураж. Я не знала, сумею ли так регулировать ручку газа, чтобы кружить внутри решетчатого шара, пока не зависну вверх тормашками, не потеряв при этом руля. Или пока не сяду в лужу перед зрителями, позорно струсив. Нет, я просто-напросто верила. А когда разок попробовала, ощутила волну адреналина, пути назад уже не было. Я снова и снова ловила этот кайф, садясь на мотоцикл и въезжая в шар. Там, в металлической клетке, я чувствовала себя свободной.
А что теперь?
Теперь я будто пытаюсь загнать свою жизнь в рамки, которые вдруг стали тесными. Будто взяла половинки распиленного гипса и примотала скотчем обратно к ноге. Могу бегать и прыгать, плавать и пинать мяч – но ничего этого не делаю. Лишь уныло хромаю, спрятав разбитое сердце под гипсовую скорлупу привычных забот.
Глубоко вздыхаю, прижав ладонь к шраму на боку. Иногда кажется, там, в глубине, еще сидит жгучая боль. Может, фантомная. Может, я ее выдумала, чтобы не забыть: все это случилось на самом деле.
Но уж девчонки-то мои не дадут о себе забыть.
ЛАРК: Удачи сегодня на арене, шпрехшталмейстер! Мы с тобой! Жги!
СЛОАН: Я бы сказала «сломай себе ногу». Но лучше не надо.
ЛАРК: Да уж, не вздумай! Танцовщица из тебя просто блеск, талант не должен пропадать!
Слоан шлет фотографию: они с Ларк стоят по обе стороны от моей картонной фигуры в полный рост. Для нее они взяли фотку со свадьбы Слоан, из крошечного паба, куда мы поехали после церемонии: я, вдрызг пьяная, отплясываю с надувным динозавром под «Каменистую дорогу в Дублин» в исполнении Роуэна. Не помню, чьи на мне были солнечные очки, но они такие клевые, что я их оставила себе.
О, динозавр вообще звезда!
Скучаю по вам, вольтижерки. Увидимся в августе!
Зря я напомнила. До августа целых восемь месяцев, а девчонки и так расстроились, что я не выбралась к ним на Рождество. Но я поняла, попросту не смогу смотреть на две эти счастливые пары. Особенно учитывая, что мужья – родные братья моего любимого, который просто взял и… испарился. Они ведь наверняка будут задавать вопросы, на которые я не знаю ответов. Почему он исчез? Куда? Слоан и Ларк, конечно, рассказали, что было дальше там, в пекарне, когда я потеряла сознание. Рассказали, как у меня текла кровь, а у него – слезы. Как он поехал со мной в больницу. Какие слова говорил – а я и не слышала, барахтаясь в небытии, цепляясь за жизнь. И как он собственными руками вырвал меня из лап смерти.
Убираю телефон во внутренний кармашек куртки, беру шлем. Пора выходить.
Открываю дверь – а снаружи стоит Баз. Он уже занес кулак, чтобы постучать.
– Приветствую, юный господин, – отвешиваю я театральный поклон, – чего изволите?
Дернув плечами, паренек протягивает мне белый конверт.
– Вот. Тебе пришло.
– Письмо? – переспрашиваю я. Обшариваю взглядом территорию цирка, словно там кроется разгадка. Снова гляжу на База, недоверчиво щурясь: – От кого?
– Откуда мне знать? Я тут просто работаю, – подмигивает Баз и, развернувшись, вприпрыжку уносится прочь. Правду он говорит или блефует? Непонятно. Чем старше этот пацан становится, тем труднее определить. Вот он юркнул меж двух фургонов, а я успела крикнуть вслед только растерянное «но…»
Вздохнув, я переворачиваю конверт. И глаза наполняются слезами.
Кладу письмо на маленький складной столик. И, сев рядом, снова и снова перечитываю надписи, сделанные от руки:
Свистопляске
Адрес: Дороти, цирк «Сильверия»
Техас
Дальше, в верхнем левом углу:
От тайного поклонника
Мне без тебя никуда
Напротив, в правом верхнем углу, приклеена хорватская марка, но без почтового штампа. Целую минуту я, откинувшись на спинку стула, просто смотрю на строчки, вожу по ним пальцем. Этот почерк может принадлежать только одному человеку. Хотя там, в его доме, я почти не видела, как он пишет.
Аккуратно отрываю клапан, придерживая верхний край конверта, чтобы не повредить ни марку, ни надписи. Внутри письмо, в которое что-то вложено. Я вынимаю его, и на стол падает карта таро.
Пятерка Кубков.
Осторожно положив рядом письмо, я разворачиваю его.
Дорогая Свистопляска,
ты разбираешься в таро так, как мне никогда не светит. Наберись же терпения: возможно, я буду ошибаться. Видит бог, я в этом уже преуспел.
Начать хочу с Пятерки Кубков. Прежде чем заглядывать в будущее, коснусь того, о чем говорит эта карта – прошлого и настоящего, сожалений и горечи. Мне безумно жаль, что я причинил тебе такую боль. С самого первого дня ты заслуживала гораздо большего – а я считал, что не гожусь на роль того, кто тебе это большее даст. И когда наконец понадеялся, что гожусь, меня вынудили с тобой расстаться. Меньше всего мне хотелось так поступать. И все же других способов оградить тебя от опасности просто не было.
Каждый день меня мучают боль и одиночество, которые олицетворяет эта карта. И ни минуты не проходит, чтобы я не думал о тебе. Может быть, ты решила оставить все, что у нас было, в прошлом и двигаться дальше. Я вынужден смириться с тем, что такое возможно. В любом случае я просто хочу, чтобы ты была счастлива – и неважно, что тебе для этого нужно.
Но бороться за тебя я не перестану.
Я люблю тебя. И не отпущу. Никогда.
Я прерывисто вздыхаю, вытираю мокрые дорожки слез. Отчасти продолжаю держаться за свою обиду и злость: меня бросили, оставив кучу вопросов, на которые, может, никогда бы и не нашлись ответы. Однако в то же время так и тянет согреться в этом тоненьком лучике света, впервые за несколько месяцев пронизавшем холодную тьму моего сердца.
Я читаю и перечитываю письмо, снова и снова, и в конце концов Джим стучит в дверь – говорит, пора на арену, иначе опоздаю. Я выступаю, а потом возвращаюсь в Дороти и опять читаю письмо. Много-много раз, и скоро уже могу рассказывать его наизусть. Конверт стоит на полочке рядом с кроватью, и всякий раз, засыпая, я смотрю на него. А утром первым делом беру в руки – просто убедиться, что письмо мне не приснилось.
Через неделю приходит еще одно. Опять с картой – на сей раз это Луна. Фионн пишет об иллюзиях, тайнах и заблуждениях, которые она символизирует. О своих собственных страхах, своих тайнах, в которые не посвящал даже братьев. Упоминает – правда, вскользь – и о других, которые хранит теперь. Пишет, как тревожится за Лахлана и Роуэна, за всех тех, кого был вынужден покинуть. Но перед сном я перечитываю лишь самые последние строки.
От тебя мне пришлось скрывать самую мучительную тайну в своей жизни: как сильно я полюбил тебя, как любовь меня поглотила, хотя я сопротивлялся. Ты сорвала покровы с той жизни, которую я для себя придумал. И тому себе, который под ними обнаружился, я не доверял. Решил, что могу быть для тебя опасен, и поэтому должен скрывать свои чувства. Но я ошибся. И дал бы что угодно, лишь бы повернуть время вспять и нарушить все правила еще прежде, чем мы их придумали. Потому что знаю наверняка: я любил тебя уже тогда.
Новая неделя, новое письмо, теперь вложено две карты. Еще через неделю – опять, на этот раз одна. И так неделя за неделей, в каждом письме – карта таро, иногда две или три. Каждое по смыслу связано с картой, которая внутри. Но кончаются они все одинаково:
Я люблю тебя. И не отпущу. Никогда.
Чем ближе к апрелю, тем чаще живот сводит от беспокойства. Ведь первого числа мы тронемся в путь по городам, начнем новый сезон. Для меня, может быть, последний. А может, и нет, я еще не решила. Может быть, я цепляюсь за прежнюю жизнь вовсе не ради безопасности. Так просто удобнее и привычнее. Разок уже попробовала сделать шаг в неизведанное – и что получила? Кожевенный резак в живот и разбитое сердце. Одно ясно: вопреки своей воле я стала зависеть от писем Фионна и ждать их. Даже начала писать ответы и класть в конверты – правда, посылать некуда. В них я рассказываю свои истории о гневе и прощении, о любви и потерях. И, может быть, даже о надежде. Да, это монолог, но для меня переносить чувства на бумагу и запечатывать в конверт – уже облегчение. Пусть никто никогда и не прочтет.
В день, когда мы собираемся выезжать, приходит очередное письмо. К нему приложен Рыцарь Посохов. Фионн пишет, что я, наверное, готовлюсь ехать в тур. Он знает: эта карта может означать дорогу, и спрашивает, куда мы можем направиться. Спрашивает о моих любимых городах, жалеет, что он не рядом и мы не можем поговорить. Если ты не остригла челку, то сейчас сдувала бы ее со лба, размышляя над ответом. А потом стала бы перечислять самые любимые места, и глаза бы у тебя блестели. Я отвечаю, что размышлять бы не пришлось. Самая любимая остановка на нашем маршруте – Хартфорд в штате Небраска, где я загремела в больницу. Интересно, как они там все поживают? Нейт все еще выходит на ринг в старом амбаре? А Сандра и «Сестры по петелькам» – вдруг они все начали вязать секс-качели? Вот блин, надо было уговорить их собрать кавер-группу с таким названием и выступить у «Кровавых братьев» в день очередного боя! И у них был бы вязанный крючком мерч. Я бы точно купила…
Я скучаю по Хартфорду, пишу я. И особенно по тебе.
Кладу письмо в конверт, запечатываю. А потом долго-долго лежу и плачу, пока не проваливаюсь в сон.
Наутро мы отправляемся в путь. Первая остановка – Арчер-Сити.
Ехать туда недолго. Первый перегон всегда короткий, чтобы к выходным успеть разобраться с проблемами новичков в труппе, отладить после зимы оборудование и отработать трюки. Так будет несколько недель, прежде чем мы раскачаемся как следует. Пару лишних дней мы ставимся и репетируем, вечером даем дополнительное представление. И в день отъезда, покончив с демонтажом, я возвращаюсь в фургон, чтобы поскорее стянуть грязные потные шмотки и залезть в крошечную душевую кабину. И тут в дверь стучат. Распахнув ее, я вижу База.
– Почта, – сообщает он, протягивая конверт. Сердце подскакивает, я неуверенно тянусь забрать, но не успеваю даже коснуться – Баз отдергивает руку. – А это не тот парень заваливает тебя любовными письмами? Ну, который приезжал в тот день, когда один придурок самоубился, налетев на забор?
– Не твое дело, – отвечаю я. Одной рукой держась за край двери, другой пытаюсь выхватить у пацана письмо. Но он в последний миг снова отдергивает его за пределы досягаемости. В конце концов мне удается его схватить – но я уверена, Баз просто поддался.
– Ты раньше никогда не получала писем в туре, – замечает он. Подняв от конверта глаза, я вижу: улыбается он уже не так ехидно. И верно – кое-кому из труппы иногда переправляют письма с курьерами, передают через друзей и родных в городах, в которые мы приезжаем. Но я никогда никого о таком не просила – нужды не было. – Здорово. Ты, похоже, ему реально нравишься.
Козырнув, Баз сует руки в карманы, разворачивается и уходит, насвистывая La Vie en Rose. Он не оглядывается и поэтому не видит глупой улыбки, которая наверняка сияет у меня на лице.
Я думала, больше писем не будет. Но вот держу в руках очередное и готова задохнуться от облегчения и предвкушения, которые теснят друг друга у меня в груди. Сажусь за столик и аккуратно взрезаю клапан канцелярским ножом, который купила еще в феврале.
Милая Свистопляска,
если я все правильно рассчитал, у вас сейчас первая остановка и первое представление. Надеюсь, все прошло хорошо. Я так и не сказал, что был в Или, когда ты в первый раз вышла на арену после перелома. Не хотел показаться психом-поклонником, который тебя преследует. Но сообщаю об этом сейчас, год спустя, в четырнадцатом по счету письме, которое написал в тайном месте и отправил призрачной почтой. Это, я думаю, тоже не очень нормально. А вообще не стоило так уж бояться, что ты увидишь меня среди зрителей.
Колесница, наверное, много для тебя значит. И часто выпадает в раскладах, при твоих-то вечных переездах. Тогда, год назад, она и мне могла выпасть – я ведь тринадцать часов подряд рулил, чтобы увидеть, как ты въезжаешь в эту адскую железную клетку. Как же я за тебя беспокоился! Хоть и понимал, что ты свое дело знаешь, но все равно на всякий случай хотел быть рядом. К счастью, все прошло идеально. Ты была просто великолепна. А потом выехала из клетки, сняла шлем и подняла над головой. Ты была такая гордая! И я ужасно тобой гордился.
Удачи за рулем, Свистопляска.
Я люблю тебя. И не отпущу. Никогда.
Я улыбаюсь, глядя на Колесницу, потом убираю ее в ящик тумбочки, к остальным.
И так каждую неделю. Где бы я ни оказалась, как бы ни была занята. Представления то идут с успехом, то почти проваливаются. На улице то дождь, то зной, а один раз даже был снег. Но Баз все равно раз в неделю приносит письмо.
И вот однажды, в конце июля, открыв дверь на стук, я вижу не его, а Хосе. Он стоит возле Дороти в лучах закатного солнца, держа в руке шляпу.
– Привет, – говорю я, – зайдешь?
– Нет, pequeño gorrión. Я просто… хотел отдать тебе вот это, – протягивает он конверт. Я поспешно спрыгиваю вниз, чтобы забрать. И замечаю, что Хосе переминается с ноги на ногу. Вопросительно вскидываю брови, и несколько мгновений он молчит, явно о чем-то размышляя. Потом спрашивает: – Что ты здесь делаешь, Роуз?
– В смысле? – усмехаюсь я. Оглядываю стоянку, автодома и прицепы. – Я тут живу.
– Нет. Не живешь. Ты здесь прозябаешь.
Сказал – как под дых ударил, вышибая из легких весь воздух.
– Здесь мой дом.
– Верно. Но ты здесь сама не своя. Не ждешь выхода на арену. И гадальный шатер за весь тур ни разу не поставила.
– Если надо, чтоб я гадала, поставлю, – отвечаю я, складывая руки на груди.
– Мне – не надо. Просто это всегда приносило тебе радость. И не только тебе. Ты в курсе, что в предыдущем городке ко мне подошла женщина по имени Люси и спросила, гадаешь ли ты еще на таро?
В горле становится тесно.
– Люси?..
– Люси Крэнвелл. С ней было трое детишек. Она сказала, что приходила к тебе еще в Хартфорде. И расклад, который ты сделала, изменил ее жизнь. Всю ее жизнь, pequeño gorrión. Она хотела тебя поблагодарить.
– Что ж ты не нашел меня, не сказал?
Хосе, грустно улыбаясь, пожимает плечами.
– Мне казалось, ты не хотела, чтобы тебя кто-то нашел. Кто-то, кроме него, – добавляет он, кивая на письмо.
Я опускаю руки. Он прав. Со дня выезда в тур я не ставила шатра, не делала раскладов. Слишком страшно было думать, чем моя жажда вершить правосудие обернулась для тех, кого я люблю. И чего она стоила мне. Но она же очень помогла тем, кто нуждался в помощи, о которой так просто не попросишь. Погрузившись в свою тоску, я забыла об этом. Опускаю глаза на белый конверт в руке. Там, вложенная в письмо, ждет очередная карта таро. И в голову поневоле лезет мысль: может быть, пришло время снова стать Воробьем?
– Ты права, – говорит Хосе. – Здесь всегда будет твой дом. Но тебе не обязательно быть к нему привязанной. Я тоже получил письмо, – сообщает он, и я, нахмурившись, склоняю голову набок. Хосе вертит в руках свою шляпу. – Доктор Кейн сожалеет, что не смог выполнить обещание, данное мне тогда, в больнице, и позаботиться о тебе как следует. И пишет, что заглаживать эту вину готов всю оставшуюся жизнь. Последнее он, правда, просил тебе не говорить – хотел сказать сам.
– Какой ты все-таки сплетник, – улыбаюсь я сквозь слезы.
– Отчасти поэтому мой цирк и процветает. Мне всегда и до всего есть дело, – подмигивает он. Но улыбка медленно гаснет, уголки губ опускаются. – Он хочет, чтобы я дал тебе выходной и вы могли встретиться. Он любит тебя, Роуз. Мы всегда будем твоей семьей, всегда будем тебя ждать. Но это, – показывает он на конверт, который я стискиваю чересчур крепко, – это тоже может стать твоим домом – если сама позволишь. Возможно, настало время уйти. И мне кажется, ты этого хочешь. Разве нет?
Хочу ли я? Не знаю. Одно дело – держать в руках эти письма, читать сладкие слова, в которые так отчаянно хочется поверить. И совсем другое – лицом к лицу встретиться с человеком, который разбил мне сердце. Девять месяцев прошло с нашей последней встречи. Он, наверное, сильно изменился. И, возможно, не только он.
На ресницах виснут слезы. Я в смятении, и это видно. У Хосе тоже подозрительно блестят глаза – я успеваю это заметить прежде, чем он прижимает меня к груди.
– Иди к нему, Роуз. И если не вернешься – желаю тебе счастья.
Я киваю, крепко зажмурившись. Мы медленно кружимся в закатных лучах, и я слушаю, как бьется его сердце.
– И енотиху забирай. А то она вечно лезет в тесто для чуррос. Знаешь, сколько партий я уже выкинул?
Я смеюсь, но не очень весело. Разжав объятья, Хосе берет в ладони мое лицо и нежно целует в лоб.
– Я люблю тебя как родную дочь, pequeño gorrión. И так будет всегда.
– И я тебя люблю, Хосе.
Я грустно улыбаюсь, и он отвешивает замысловатый театральный поклон. Надевает шляпу и, засунув руки в карманы, легким шагом уходит прочь. Когда он пропадает из виду, я возвращаюсь в фургон, дрожащими пальцами беру канцелярский нож и сажусь за столик. Открываю конверт, и оттуда выпадает одна карта. Звезда.
Милая Свистопляска,
не знаю уж, читаешь ты эти письма или нет.
Но это моя любимая карта.
Когда я только купил колоду и тасовал, думая о тебе, а потом вытащил первую карту, это оказалась именно Звезда. Я еще толком не знал, что это значит, но чувствовал: она несет надежду. Словно ты моя Полярная звезда. И вот теперь часть путешествия, которую мне пришлось провести за океаном, наконец завершается.
Если я не ошибся в расчетах и все звезды сойдутся как надо, ты прочтешь это в Элсуорте, штат Мэн. И если захочешь встретиться, я буду ждать тебя. Каждый день, у Дозорной скалы. Остановлюсь в Коувкрест Коттеджез, но ждать буду у скалы, от рассвета до заката.
Надеюсь, ты придешь. И тогда я смогу доказать, что каждое слово в каждом моем письме – чистая правда.
Я люблю тебя. И не отпущу. Никогда.
Положив письмо на стол, я беру в руки Звезду. Он вытащил ее из колоды с мыслями обо мне. Хотел, чтобы его письма протянули между нами какие-то нити, – но кроме надежды, опереться ему было не на что. Все эти долгие месяцы он жил лишь ею.
Я смотрю в окно, в сторону парка развлечений. На колесо обозрения, что медленно крутится на фоне темнеющего неба. И не отвожу взгляда, даже когда на нем гаснут все огни.