– Тяжело прощаться? – раздается у меня за спиной. Со свистом вдохнув, я поворачиваюсь к двери. Судорожно пытаюсь незаметно спрятать салфетку, но цепкий острый взгляд Слоан Сазерленд тут же ловит мое движение.
Точнее, Слоан Кейн. Покосившись на рюкзак на соседнем стуле, она интересуется:
– Скоро выезжаешь?
– Да, – отвечаю я. И, снова повернувшись к Роуз, смотрю, как вздымается и опадает во сне ее грудь. – Через пару минут.
Слоан переступает порог, но я на нее не смотрю. Хочу впитать каждый миг, проведенный рядом с Роуз. Закрепить в памяти каждую черточку, от темных спутанных локонов до ровного аккуратного носика и изящного изгиба густых ресниц. Интересно, как она изменится, пока меня не будет рядом? Сколько мне предстоит пропустить? Я стану думать о ней каждый день. Утром, проснувшись, первым делом буду вспоминать, что ее нет рядом. А засыпая, буду видеть ее лицо. Мне будет сниться ее голос. Ее задорный смех. Ее надрывный крик.
Откуда я это знаю?
Да просто все уже так и есть.
И пережить эту пытку поможет только одна мысль: что, покидая Роуз, я обеспечиваю ей безопасность.
Слоан усаживается напротив. Сглотнув, я спрашиваю:
– Где Роуэн?
– Они с Коннором пошли проверять нашу машину – тип, который похитил Ларк, заявил Лахлану, что заложил туда взрывчатку. Мало ли, вдруг правда? Если да, она нам там не нужна.
– А Лахлан и Ларк где?
– В полиции, только что закончили давать показания. Скоро поедут сюда. Люди Леандера прошерстили хату Эйба и забрали все, что копам видеть не надо. Так что спасибо, Фионн. Это ведь благодаря тебе у Леандера была фора по времени, и он успел все прибрать.
Я киваю и долго, шумно выдыхаю.
– А твои братья… они в курсе, что ты уезжаешь?
– Нет.
– Так куда направляешься-то?
– Прости, – качаю я головой, – но этого я тебе сказать не могу.
– Почему не можешь?
– Слоан, просто не могу, и все, – не терпящим возражений тоном отвечаю я. – И пожалуйста, не допытывайся, не поможет.
Слоан молча кивает, бесстрастно глядя мне в лицо. Что она хочет там найти? Ответ или хотя бы подсказку? Тайны, скрытые глубоко-глубоко? Она умеет выковыривать их из души так же превосходно, как я умею прятать.
Тихо вздохнув, она переводит взгляд на Роуз, бережно отводит челку у нее со лба. Роуз не шевелится.
– С ней все будет хорошо
– Думаю, да, – киваю я, поднося к губам пальцы Роуз, которые согревал между своих ладоней.
– Заражение – штука опасная, восстановление будет долгим. Но ишемии мозга, слава богу, нет. Ей просто нужно время.
Краем глаза я вижу: Слоан тоже кивает.
– Жаль, тебя не будет рядом, – шепчет она. Горло сдавливает так, что почти невозможно дышать.
– Мне тоже, – хрипло выдавливаю я.
– Но самое страшное ты помог ей пройти.
– Разве?
Мы встречаемся взглядами над койкой, где мерно дышит Роуз. Слоан такая невозмутимая – по крайней мере, когда Роуэна или Ларк нет поблизости. И все же в глазах проглядывает печаль, которую не скрыть за суровой маской.
– Не знаю, – наконец говорит она, и мы оба опускаем глаза на Роуз. – Может быть. А может, и нет.
О господи, как хочется верить, что все так. Как хочется, чтобы Роуз просто была счастлива. Жила спокойно, цвела буйным цветом. И знала, что кто-то, пусть и очень далеко, ее чертовски сильно любит.
– Ты спас Бентли, – продолжает Слоан, отвлекая меня от мыслей о грядущих днях, которые будут складываться в недели, а потом и в месяцы. Я поднимаю глаза, и она чуть улыбается. – Ларк очень за это благодарна.
– А он, разбойник, еще и возмущался.
– Да уж, он у нас любитель поворчать. Они, похоже, спелись с моим котярой Уинстоном. А Роуз рассказывала про вашу Барбару. Можно было бы собрать цирковое трио.
Я пытаюсь выдавить улыбку, но не получается. Перед глазами снова всплывает картинка: Роуз, шельмовски ухмыляясь, держит одной рукой эту бешеную енотиху. Как она смеялась, когда Барбара, накрытая полотенцем, драла мне лицо. Господи Иисусе, да я бы еще раз такое стерпел, только бы снова услышать смех Роуз. Этот момент сменяется другими: вот она ехидно улыбается в гостиной у Сандры, держа на коленях клубок черной пряжи. Вот сидит на краешке ванны, положив загипсованную ногу на мою и простодушно глядя мне в лицо. Вот очерчивает кончиками пальцев контур моего лица в полумраке дома с привидениями – так нежно, с такой любовью… Что, если я больше никогда этого не почувствую? Не увижу ее, не услышу?
Слоан поднимается со стула, и навязчивые, мучительные вопросы отступают прочь.
– Мы обязательно удостоверимся, что все нормально, – обещает она. – Кто-то из нас точно будет здесь, когда Роуз очнется. Сейчас я выйду, но недалеко и ненадолго. У тебя будет время попрощаться.
Я знаю, она сдержит обещание. Не ради меня – ради Роуз. И понимая это, верю еще больше.
– Спасибо. Для меня это очень важно, – говорю я.
Снова опускаю глаза на Роуз. Слоан не отвечает, но и не уходит. Внимательно, пристально наблюдает. За чем?
– Если б ты сказал, куда едешь, я не стала бы отдавать тебе вот это. – Она протягивает мне сложенную бумажку. Я беру, недоверчиво сведя брови, разворачиваю. Слоан смотрит.
Слоан Кейн, Аналитический отдел
Департамент клинических исследований
Виамакс
Радничка-цеста 81/18, 10000
Загреб, Хорватия
– Если захочешь что-то ей передать, отправляй на мое имя вот по этому адресу. Там находится хорватский филиал «Виамакса», компании, где я работаю. По внутренней почте твою корреспонденцию доставят мне. А я позабочусь, чтобы она дошла до Роуз с соблюдением надлежащей секретности. Обещаю.
Я сглатываю, ошалело глядя то на Слоан, то на карточку в руке.
– Но откуда ты узнала?
– От Ларк. Она позвонила Леандеру и выудила у него информацию. Пришлось, – пожимает она плечами, – пообещать ему взамен булочки без снотворного. И поклясться жизнью, что ни Лахлан, ни Роуэн не узнают.
– Но…
– Да не скажет она им, – отмахивается Слоан. – Потому что не хуже Леандера знает: эти двое начнут тебя разыскивать, наворотят каких-нибудь дел, и все станет в десять раз хуже, чем было. Говорю же, она очень благодарна тебе за Бентли.
Дыхание перехватило, луч надежды острым лезвием вошел меж ребер. Надежда бывает прекрасной, но бывает и невероятно жестокой. Поможет удержать голову над водой, а в следующий миг отдаст накатившей волне. Хвататься за нее страшно. И все-таки не разожму рук, даже если меня накроет цунами.
Я складываю бумажку, убираю во внутренний карман куртки. Нежно беру Роуз за руку.
– А если она не захочет?
– Не знаю, Фионн. Иные разбитые сердца уже не излечишь, – вздыхает Слоан. Ее взгляд скользит от меня к Роуз, задерживается на бледном лице. – Но, может, потому ты и должен оставить ей свое.
Больше не глядя на меня, она разворачивается и идет к выходу. Я смотрю ей вслед, не отпуская руки Роуз. Бумажка с адресом будто пульсирует в кармане путеводным лучом маяка. На пороге Слоан оборачивается, сжав пальцы на дверной ручке.
– Роуэн и Лахлан говорят, ты лучший из всей вашей троицы. Твои братья могут понимать это совсем иначе, нежели ты, – говорит Слоан, обернувшись через плечо. В ее зеленовато-карих глазах сверкает вызов. – Так докажи это единственному человеку, чье мнение тебе важно.
Я твердо киваю, Слоан отвечает тем же. И выходит в коридор.
Телефон коротко жужжит в кармане. Наверное, Леандер напоминает о себе. А может, его шофер уже приехал. Я вскидываю взгляд на настенные часы. У нас не больше пяти минут.
– Роуз, – тихо зову я, теперь уже глядя только на нее. Осторожно отвожу со лба прядку волос. – Ну очнись.
Ничего не происходит. Пульс на запястье, которое я сжимаю, такой же ровный.
Снова жужжит телефон – непрочитанное сообщение требует ответа. И когда успели пройти целых две минуты?
– Воробей, – шепчу я. Вдруг хоть прозвище найдет дорогу в ее подсознание? Однако ритм дыхания не меняется, глаза остаются закрытыми. Я легонько сжимаю ей руку, подношу пальцы к губам. Но ведь сам же видел, сколько крови она потеряла, сколько препаратов влили ей в вены. И как бы ни хотел провести с ней последние несколько мгновений, в глубине души понимаю: для нее же самой лучше оставаться без сознания. Иначе она увидит меня, и придется сразу прощаться. Зачем?
Как бы я ни противился, взгляд упорно ползет к часам на стене. Осталось две минуты. Счет идет на секунды – совсем как сегодня днем, когда мы везли ее сюда.
Я кладу ладонь ей на грудь, над самым сердцем. Его ровное биение осталось в моей плоти, пробрало до самых костей.
– Роуз, наше время вышло, – тихо говорю я. Слеза срывается с ресниц, катится по щеке. – Не будет у нас никакой «дружбы с привилегиями» без обязательств. Все кончено.
Я до последнего надеялся, что это взбесит Роуз настолько, что она очнется. Но она даже не шелохнулась, и надежда гаснет. Пушки на носу моего корабля тщетно палят, ядра зря падают в неподвижную воду – с берега нет ответа. Никто не зажжет там огонь в тумане, чтобы встретить меня. Я грустно улыбаюсь Роуз. Да, глаза у нее закрыты, но даже сейчас, из мрачной и немой бездны забытья, она все равно видит меня насквозь.
– Все кончено, потому что я люблю тебя, Роуз. Прости, что сопротивлялся этому так долго и так отчаянно. Боялся, что могу представлять для тебя угрозу. Не знал, как вписаться в твой распахнутый настежь мир. Но с первого же взгляда, с первого слова меня тянуло к тебе. Я хотел быть рядом. И страшно боялся причинить тебе боль. Хотя, судя по картам, именно это и сделал.
Взгляд скользит к колоде на тумбочке возле койки. Первой лежит перевернутая карта «Влюбленные». Ждет, когда Роуз очнется.
Осталась одна минута.
Если я не приду вовремя, шофер начнет меня искать. А я близко не подпущу к моей Роуз ни Леандера Майеса, ни его людей.
Встаю со стула, а в сердце словно втыкается нож. И еще раз, когда, осторожно уложив руку Роуз поперек груди, я отпускаю ее. Эти раны, боюсь, никогда уже не заживут. Наклоняюсь, легонько целую девушку в губы, чувствую на коже ее теплое дыхание. Жадно втягиваю носом ее запах: сладкий аромат корицы с примесью больничной палаты. Роуз не рождена для того, чтобы валяться в больницах, но раз за разом в них оказывается.
Я еще раз поправляю ей волосы. Долго смотрю, пытаясь запечатлеть ее образ в памяти. Потом вынимаю из внутреннего кармана открытку и пробегаю глазами текст. Надеюсь, сказал все, что хотел, – и при этом не слишком много.
Милая Роуз!
Воробей – такая невзрачная птичка. Я все время гадал, почему ты выбрала талисманом именно ее – или она была предназначена тебе. Потому что ты самая яркая, дерзкая, опасная и невероятная из всех, кого я когда-либо знал.
Самой страшной ошибкой в моей жизни было разбить тебе сердце. Правильнее – и тяжелее – всего мне сейчас уехать. Я не могу рассказать, куда направляюсь, зачем и когда вернусь. Знаю, это нечестно с моей стороны. И так уже натворил достаточно, чтобы ты меня никогда не простила. Если так и будет, я пойму.
И буду любить тебя так, что хватит на нас двоих. А взамен мне ничего не надо. Очень жаль, что не могу быть рядом сейчас, но обещаю вернуться и в лицо сказать, что люблю. Я должен был говорить это каждый день. Например, когда мы шли от Сандры, и ты спрашивала о таком, что многим бы и в голову не пришло. Или когда я зашел в номер бостонского отеля, а ты стояла у окна. У меня даже слов не нашлось, чтобы сказать, как ты прекрасна. Или в ту ночь, когда ты уснула у меня на груди. А я не спал долго-долго: чувствовал на коже твое дыхание и мечтал о жизни, которую, оказывается, мог бы вести, если б отпустил свои страхи. Все это время я любил тебя, Роуз Эванс. И не перестану любить. Никогда.
Береги себя. И если можешь, не усердствуй со свистопляской.
Снова поднимаю взгляд на часы. Время вышло.
Кладу открытку на тумбочку. Глажу нежную бледную щеку, неохотно отвожу ладонь.
Последний раз посмотрев на Роуз, разворачиваюсь и выхожу.