Это время года – мое любимое. Да, я встречаю его не в «Сильверии», но отчасти так даже лучше. Вечерний фестиваль, на котором я впервые. Потрясный дом с привидениями. И палатка для гадания на таро, в которой описаться можно от страха.
Это Фестиваль ужасов в Согусе.
Лучшее, что только может быть октябрьским вечером.
Моя точка – реально клевая. Посетитель, ничего не подозревая, заходит в палатку, чтобы страшненькая клоунесса погадала на картах, а у меня уже наготове куча всяких жутких примочек. На коленях лежит пульт, в полу несколько педалей. Нажмешь куда-нибудь, и готово: гаснет свет, включается дым-машина, с потолка падает кукольная голова в натуральную величину. Из скрытых динамиков раздаются дикие крики, а из шкафа в углу выскакивает оживший манекен. Иногда кто-то из персонала даже пробирается заранее в палатку, чтобы как следует нагнать страху на очередного посетителя. Люди в полном восторге. Особенно когда так увлеченно слушают, что забывают бояться. Сегодня мы с Бабулей имели головокружительный успех. Была куча вопросов про бывших, про отношения и чужие тайны, про стремления и надежды, любовь и потери.
Ближе к закрытию фестиваля поток начинает редеть. Вокруг еще слоняется куча народу, но теперь в мою палатку заходят чуть реже. Закончив гадать двум совсем юным девчонкам и проводив их, я вынимаю свои жутенькие вставные зубы. Наверное, пора гасить неоновую табличку «открыто». Выключаю, занавешиваю полог, а потом беру рацию и сообщаю Венди, менеджеру ярмарки, что закончила. Сунув рацию в карман, достаю из другого телефон и пишу Фионну:
Привет! На сегодня я все. Точно хочешь заехать? Если ты уже лег, не переживай, сама доберусь.
Конечно, хочу. Даже решил приехать заранее, поглядеть, как здесь что. Надеюсь, ты не против? Я уже паркуюсь.
Отлично.
Я улыбаюсь и, глубоко, удовлетворенно вздохнув, сажусь обратно за стол. Очищаю колоду кристаллом, тасую. За весь день так и не успела погадать себе – ни минутки свободной не было. А может, дело не только в этом. Хаос окружает меня и живет внутри, и, наверное, просто не хочу вглядываться в него слишком уж пристально.
Но сегодня каждый расклад попадал в самую точку, и почти все, кто садился напротив, услышали четкие ответы на свои вопросы. В такой день просто нельзя не спросить карты о собственном будущем. Особенно теперь, когда приехал Фионн. Я стараюсь не слишком часто спрашивать о нас с ним – боюсь, ответы мне не понравятся. Радуюсь тому, что у нас есть, пусть и хотела бы большего. Но если нашим отношениям не суждено вырулить в желанную колею, лучше просто наслаждаться тем, что есть, – и не думать о том, как оно закончится. И вместо того чтобы прямо спросить о личной жизни, я, тасуя карты, вслух задаю один из самых любимых своих вопросов в простых раскладах:
– Как подготовиться к тому, что ждет в ближайшем будущем?
И вытаскиваю первую карту.
Рыцарь Мечей.
Я выпрямляюсь за столом. Эта карта редко выпадает, когда я гадаю себе. И если уж такое случается, это знак: надо действовать быстро. А еще она может говорить о появлении чего-то или кого-то опасного. Кого-то, кто несет гибель.
Вытаскиваю вторую карту.
Смерть.
Кровь стынет в жилах, словно ее вообще высосали, похолодевшая кожа схватывается мурашками. Смерть, как и любая другая карта, может означать многое. Преображение. Завершение чего-то. Перемены, необходимые для роста и развития. Но после Рыцаря Мечей…
Тяну последнюю карту.
Четверка Мечей.
Покой. Остановка. Скорбь. Время для восстановления.
– После чего? – вслух спрашиваю я. Хотя никаких ответов уже что-то не хочется.
Молча пялюсь на три карты, и по спине холодной змеей всползает предчувствие беды. Чем дольше смотрю, тем больше хочется отыскать какое-то другое значение. Не хаос и не разрушение, которые вижу. Но как бы ни старалась, сколько бы ни крутила эту комбинацию, чувствую лишь одно – нарастающий страх.
Поспешно вмешав карты обратно в колоду, пихаю их вместе с кристаллом в кожаный футляр, а футляр в карман. Теперь – откинуться на спинку стула и закрыть глаза, глубоко вдохнуть, чтобы отпустило… ничего не выходит. Снаружи, за стенами шатра, звучит музыка и смех, оттуда вкусно пахнет пончиками и попкорном. Хоть бы это помогло успокоиться…
Обхватив себя руками, я вспоминаю объятия Фионна, тепло, которое ощущаю рядом с ним. Покой от сознания того, что здесь, в нашем безумном мире, есть человек, который видел меня настоящую – и не отвернулся. Да, вот что мне сейчас нужно. Покой и уют.
– Пора домой, – бормочу я под нос.
– Какая жалость. А я-то надеялся, ты расскажешь, какие приятные события ждут меня в будущем.
Я резко распахиваю глаза. В проеме шатра стоит человек.
На его выбеленном лице выделяются желтые зубы. Губы растянуты в зловещей ухмылке, обведенные черными ромбами глаза неотрывно смотрят на меня. На носу красный шарик, на лысой голове кудрявый парик.
Я не в силах даже пошевелиться.
– А я ведь ехал сюда всю ночь, чтобы просто увидеть тебя. Понимаешь? – Мэтью Крэнвелл указывает на свою физиономию. На стеклянный глаз, прикрывающий, как я теперь знаю, протез. Улыбка становится еще шире. – Как тебе костюмчик? Нос добавляет некий штришок, а?
– Именно. Ты и при нашей первой встрече был таким же клоуном, – отвечаю я, незаметно двигая ногу ближе к педалям под столом. – Я, кстати, слышала, твоя жена свалила наконец от тебя, урода, подальше. И детей с собой прихватила. Вот и умница.
Перекосившую его лицо ярость он тут же прячет за зловещей улыбкой.
– Ну и я доволен. Скинул пару фунтов, пить бросил… ну, почти. Заимел себе, понимаешь ли, новую цель. Снова начал охотиться – люблю это дело, – говорит Крэнвелл, вынимая из-за спины нож. Такой же длинный, как тот, что я оставила дома на тумбочке, в кожаных ножнах. – И, знаешь, успел разнюхать кое-что весьма интересное о тебе.
Он делает шаг к моему столу и шепотом добавляет:
– Воробей.
В голове заполошно мечутся сотни мыслей. Откуда он знает? И что именно? Выспросил у кого-то? И кому успел рассказать сам?
Крэнвелл издевательски улыбается: видит, что его стрела попала в цель. Можно сколько угодно делать лицо кирпичом, пытаясь скрыть страх. Этот гад его чувствует. И наслаждается.
– Да-да, – кивает он, делая еще шаг ко мне. – Ты в курсе, что я был заместителем шерифа в округе Линкольн? Целых десять лет.
Я молчу.
– Да, теперь я обычный фермер. Но навыки и подготовку не пропьешь. И вот я стал отслеживать все точки, где останавливался этот ваш балаган. Тебе имя Вики Роббинс о чем-нибудь говорит?
Я продолжаю молчать, и Крэнвелл вытягивает руку, наставляя на меня нож.
– А должно бы. Никто так и не узнал, где она взяла яд, который не совсем подействовал на ее мужа. Досадно, что он так быстро ее прикончил. Может, удалось бы выбить из нее признание, а он ее просто придушил. Но мы-то с тобой знаем, что ядом ее снабдила пташка по имени Воробей.
– И с чего бы женщине пытаться убить мужа? – спрашиваю я, так вцепившись в сиденье, что пальцы уже теряют чувствительность. – Как думаешь?
Мэтт усмехается, хрипло и мрачно, наполняя весь шатер своей злобой.
– И чем глубже я копал, тем четче становился след из внезапных смертей, отмечавший городки, что вы проезжали. Каждый сезон по покойнику, а то и по два, и сплошь мужики. Итого, значит, сколько на твоем счету? Десять убийств? Двадцать? Ладно, считая Эрика Донована, двадцать одно. Верно?
– Насколько я знаю, Эрик Донован так и не объявился. Может, все еще колесит по стране, занимаясь всякой хренью.
– Чтобы доказать убийство, необязательно нужен труп, – с мрачным торжеством сообщает Мэтт. Отпираться бессмысленно, слишком много он знает о возможной связи между мной и Эриком. И мы оба это понимаем. Но в дрожь меня бросает от следующей фразы.
– А доктор Кейн? Он ведь тоже в курсе, а? Это ведь он тебя штопал и потом поселил у себя. А еще он работает вместе с подружкой Эрика. И, говорят, до полусмерти отделал парня в бойцовском клубе, который случайно тебя толкнул. А еще прикрыл тебя в тот вечер, когда я заглянул в клинику. Да-да, я в курсе, что ты пряталась там и слышала каждое слово.
– Не смей впутывать доктора Кейна…
– Ну, я и не хотел вообще-то. Буквально вчера вечером пытался вправить ему мозги. Но он, похоже, категорически не хочет тебя сдавать. Я знаю, сегодня он прилетел сюда, в Бостон. Наверняка чтобы встретиться с тобой. Скажешь, нет? – Мэтт вскидывает брови, сдавливает пальцами свой красный нос, и тот пищит. – Так что ему известно? А может, дело зашло еще дальше и он помогал…
– Какого хрена тебе надо? Думаешь меня арестовать? Насколько я знаю, тебя вышвырнули со службы как профнепригодного идиота. И если ты так бездарно пытаешься вернуться в офис шерифа, подумай дважды. Ничего не выйдет, сразу говорю.
Крэнвелл качает головой. Ухмыляется почти до ушей, и белый грим на лице идет трещинами.
– Я что, похож на человека, готового сдать тебя придуркам в форме, когда могу поквитаться с тобой здесь и сейчас?
Он сжимает кулаки. Кожаные перчатки поскрипывают, в тусклом свете блестит нож. Слой грима стягивает и мою кожу: я скалюсь в ответ.
– А я похожа на девушку, которая сдается без боя?
С этими словами я жму педаль, и в шатре воцаряется тьма.
Мэтт бросается вперед, врезается в стол. Я хватаю стул и, размахнувшись, бью примерно туда, где он должен быть. От удара кисти и локти пронзает боль. Мы вопим от потрясения и досады почти в унисон. Обратным движением я бью снова, и стул ломается об Мэтта. Что-то, отлетев в сторону, со звоном разбивает стеклянную дверцу шкафа. Хоть бы нож! У меня в руках деревянное сиденье – все, что осталось от стула. Мэтт воет от боли, яростно, грязно ругается, но он еще полон сил. Теперь остался один козырь: здешние закоулки я знаю как свои пять пальцев.
Опустившись на пол, тихонько ползу к дальней стене шатра. Мэтт тычется куда попало, рушит все на своем пути, стараясь нашарить меня в темноте. Сжавшись в комок, я без единого звука тяну вверх полотно шатра, и колышки наконец выскальзывают из земли. Прижимаю к себе отломанное сиденье, подныриваю под освободившуюся стенку. И бросаюсь бежать.
Посетители при виде безумного грязного клоуна, сломя голову несущегося по ярмарке, только ахают и пищат от восторга. Никто не замечает ужаса в моих глазах. Не видит, как я оглядываюсь, ища в толпе того, кто пришел меня убить. Не слышит, как кровь бешено грохочет в ушах. Никто не чувствует, как в мозг ворвалась и орет сиреной, заглушая все остальное, жуткая мысль: если я не убью Мэтью Крэнвелла, он убьет меня. А потом и Фионна.
А этого я допустить не могу.
Кручу головой туда-сюда – Мэтта нигде не видно.
– Да что ж эта хрень вечно идет наперекосяк? – вслух возмущаюсь я. Круто развернувшись, снова оглядываю ярмарку. Прохладный ветерок несет запахи пончиков, чуррос и бургеров. Среди множества масок и загримированных лиц невозможно разглядеть знакомое, только мелькает иногда в толпе форма здешних сотрудников. Сердце екает от накатившей паники. А вдруг Мэтт все же свалил отсюда, как сделал бы любой нормальный человек? Вдруг все-таки хочет вызвать копов? В конце концов, нельзя рассчитывать, что самодовольство, мизогиния и жажда насилия совсем затмили его разум. Но… о боже, если он подумает головой и все-таки решит привлечь полицию? Фионн по уши увязнет в этом дерьме на пару со мной! Перед глазами тут же проносятся картины: красно-синие огни, залы суда, адвокаты, дверь с решеткой. Эта дверь закрывается, чтобы никогда больше не открыться.
Нет, сейчас нельзя загоняться. Сперва нужно сделать дело.
– Давай, Роуз Эванс, соберись!
Я опять сворачиваю и вдруг ловлю краем глаза какое-то быстрое движение. Мэтт! Вот он, у ларька с хот-догами, выглядывает из-за угла стеклянной витрины. Уже заметил меня. И вдобавок разжился новым оружием: теперь в одной руке нож, а в другой шампур. Выпрямившись, он выходит из-за фургона и делает шаг ко мне.
– Ну все, чертова кукла, поехали! – рычит он, злобно оскалившись.
Я пускаюсь наутек.
Вслед несутся угрозы Мэтта. Я мчусь, лавируя между компаниями подростков с кульками попкорна и сладкой ватой, между работниками ярмарки в костюмах зомби, ведьм и безумных клоунов. Проскользнуть меж ларьков, юркнуть в узкий проход… Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, желудок тоже подскочил к горлу. Но я упорно сохраняю такой разрыв, чтобы Мэтт и не потерял меня, и настигнуть не мог. И держу в поле зрения цель, к которой прорываюсь через толпу.
Дом с привидениями.
Подбежав к служебному входу, оглядываюсь через плечо, лихорадочно шаря в кармане. Вот и ключ. Мэтт довольно далеко, но сверлит меня горящим взглядом. Он чуть хромает, это замедляет его бег, но не сильно. Злобно щерится в ответ на мою шикарную улыбку свихнувшегося клоуна. Я толкаю дверь и, нырнув в проем, прячусь сбоку, растворяясь в темноте. Дверь остается распахнутой, и миг спустя туда влетает Мэтт.
– Поганая сучка, – рычит он, ковыляя по узенькому проходу – артисты ходят здесь, чтобы при помощи скрытых панелей и люков внезапно пугать посетителей за стеной. Оттуда и сейчас слышатся крики и смех, в воздухе висит сладковатый запах глицеринового дыма. Мэтт озирается в поисках меня, по-прежнему сжимая в одной руке нож, а в другой – шампур. Аккуратно шагнув вперед, я тяну дверь на себя, и с тихим щелчком она захлопывается.
Я осторожно подкрадываюсь к Мэтту, крепко вцепившись в плоское сиденье от стула.
– Ну, где ж ты есть, а? – шипит он.
Та-дам, ублюдок!
Размахнувшись, я со всей силы шмякаю тяжелую деревяшку на затылок Мэтта. Тот оступается, дико кричит, роняет нож с шампуром – они со звоном отлетают куда-то в темноту. Падает на колени, сжимая ладонями голову, и корчится на полу в ярости пополам с паникой. Я опускаю сиденье и, незаметно проскользнув мимо, пытаюсь нашарить во тьме нож. Пора на хрен кончать с этим, раз и навсегда. И пальцы вроде уже задели острый кончик чего-то металлического, но тут рука, дотянувшаяся сзади, хватает меня за лодыжку и дергает.
Я падаю, перекатываюсь по полу, собираясь отбиваться. Искусственный глаз Мэтта куда-то делся, обнажив полуопущенное веко. Но пугает меня не оно. Оцепенев, я гляжу на второй глаз, неестественно выпятившийся из глазницы.
– Срань господня, так это правда… Я врезала тебе по башке и вышибла глаз.
К горлу подкатывает, и я сгибаюсь пополам, чудом сдерживаясь, чтобы не блевануть. Веки обтягивают по краям глазное яблоко с красными прожилками, придавая Мэтту удивленный и по-мультяшному злобный вид. Я снова сдерживаю позыв.
– Да бога ради, впихни его внутрь!
– Ну, сейчас я тебя прикончу, – рычит Мэтт. И бросается на меня, выставив вперед скрюченные пальцы, уже почти чувствуя, как сжимает мою шею. Точным пинком в грудь я на несколько мгновений отбрасываю его. Вскакиваю на ноги и кидаюсь вперед по узенькому коридору. Оглядываюсь – он, качаясь, встает на ноги, уже стиснув в руке нож. И бросается за мной. Теперь – нырнуть под полог в конце коридора, дальше начинается зона для посетителей первого этажа.
Я проскакиваю через локацию «адская кухня», добавляя эмоций компании подростков, к которым тянет пластиковый нож аниматор в окровавленном костюме мясника. Незаметно скольжу мимо прижавшихся друг к другу парня и девушки – их напугал другой артист, свисающий с потайной платформы под самым потолком. Мимо дым-машины, мимо лазерного проектора, мимо клоуна, который затаился на полу, скрытый белесыми завитками дыма. Мэтт не отстает, и я ускоряюсь. Дальше, дальше, через все локации, мимо разных пугалок и немых от страха посетителей. К лестнице на второй этаж.
Там целый лабиринт из узких комнат. Вопли ужаса, долетающие снизу, гуляют по ним гулким эхом. Юркнув в какую-то темную каморку, я втискиваюсь между сервантом, набитым оторванными кукольными головами, и растянутой простыней в кровавых пятнах. Стараюсь выровнять дыхание и напряженно вслушиваюсь: тяжелые ботинки Мэтта вот-вот загрохочут по деревянному полу. Но их почему-то не слышно. Мимо проходит парочка, потом четверо ребят. А Мэтта все нет.
Я жду. Пытаюсь что-то расслышать сквозь искусственные крики, сквозь тяжелую, гнетущую музыку из скрытых динамиков. Может, он свалил? Опомнился и решил пойти к врачу с этим своим жутким глазом? А может быть, отправился вызывать полицию, что и должен был сделать в первую очередь?
Если так, его надо срочно остановить.
И тут наконец раздаются шаги. Они шуршат по деревянному полу, тихие и легкие. Вот теперь пора, другого шанса может и не быть. Я встаю в полный рост и осторожно выглядываю из-за угла серванта. Но вижу отнюдь не Мэтта.
Передо мной доктор Фионн Кейн.
Не понимаю, как он умудрился меня узнать. Здесь, в темноте, в костюме адского клоуна, каких на этом фестивале полным-полно. И все-таки узнал.
– Черт, – выдыхаю я. Он подходит ближе.
– Роуз… – Он скользит взглядом от моего лица к сиденью от стула в руке, потом обратно. – Что ты тут делаешь?
– Я… Э-э-э… работаю…?
– То есть носишься с диким хохотом и орешь «ну давай, достань меня, гребаный сукин сын»? – щурится он. – Мне показалось, кто-то в похожем костюме гнался за тобой. Вот я и решил пойти посмотреть, как ты тут.
– Ну… большое спасибо. У меня все отлично… вот, поддерживаю зловещую хэллоуинскую атмосферу, – пожимаю я плечами. Фионн, протянув руку, щелкает по кончику моего шутовского колпака, и колокольчик в ответ тонко звякает.
– Точно все нормально? – сводит брови док.
– Ага. Спасибо, – киваю я, стараясь не переминаться с ноги на ногу. Но стоять спокойно не получается – он будто видит меня насквозь. – Может, сходишь пока за хот-догами? Умираю с голоду. Пересечемся, как только я закончу тут со своими… делами.
– Делами?
– Ну да. С представлением.
– Ты вроде бы писала, что на сегодня уже закончила.
– Э-э-э… ну да. Почти. Осталась одна последняя фигня.
Я запускаю руки в карманы мешковатых черно-белых штанов. На ткани россыпь алых пятен. Искусственная кровь – хотя кто знает… Отыскав наконец пачку талонов на еду и напитки, я протягиваю ее Фионну. Тот недоверчиво глядит.
– Так все-таки, через сколько освободишься?
– Ну, дай мне… минут двадцать? – пискляво, с трудом выплевываю я, потому что горло невыносимо сводит. Фионн вскидывает глаза так резко, словно я только что призналась во всех многочисленных грехах. Опустив подбородок, пронзает меня подозрительным и грозным взглядом исподлобья.
– Роуз…
Позади него скрипит доска в полу. В рыжем луче света на миг сверкает лезвие ножа. Бросив талоны, я хватаю Фионна за запястье и тяну изо всех сил. Нужно, чтобы он потерял равновесие, шатнулся в сторону.
Подскакиваю к Мэтту и с силой пинаю пониже колена. Фионн у меня за спиной потрясенно выдыхает:
– Крэнвелл?
– Я уж думала, никогда не догонишь, – говорю я ублюдку. Еще пинок, и нож отлетает прочь, брякает о стену. Досадливо рыкнув, Мэтт шарит по полу, а я, юркнув за спину Фионну, пихаю его вперед, к входу в следующую комнату.
– Нам пора, док.
Мы вваливаемся в локацию «спальня», а Крэнвелл преследует нас по пятам, его проклятья чередуются с воплями, визгами и хохотом из динамиков на потолке. И повсюду пятна искусственной крови: на стенах, на потолке, на кровати, с которой вдруг вскакивает «оживший» манекен в рост человека. И даже на старом телевизоре, что тихонько потрескивает в углу. По серому экрану бегут помехи. Фионн бросается вперед, срабатывает датчик движения, и включается стробоскоп. Тьму разрывают пульсирующие вспышки, сбивая с толку, мешая ориентироваться.
Протянув руку назад, Фионн хватает меня за запястье и, пошатываясь, делает шаг к двери в дальней стене спальни. Пытается вытолкнуть вперед, но Мэтт вцепляется мне в плечо, рывком разворачивает к себе. Вдруг какая-то сила вырывает меня из его хватки, в ушах звенит потрясенный вопль. Яркая вспышка на миг ослепляет: тут где-то спрятана камера, чтобы снимать перепуганных посетителей. Я успеваю разглядеть лицо Мэтта, почти карикатурное из-за игры теней, грима, размазанной крови. На нем застыл ужас.
Стробоскоп перестает мигать, теперь спальню освещают лишь тусклые светильники по углам, синие и зеленые. Фионн буравит Мэтта свирепым немигающим взглядом. И не отводит его, даже когда Мэтт, опустив глаза, с ужасом смотрит на лезвие ножа, что входит ему в живот. Другой рукой Фионн держит его за шею, впившись пальцами в покрытую гримом кожу.
– Рассчитывал насладиться местью? – спрашивает он. И коротким рывком вспарывает живот снизу вверх. Из раны хлещет багровая струя, заливая разодранную рубашку. Мэтт раскрывает рот, но лишь тихо, сдавленно стонет. Словно тело, парализованное болью, не способно на более громкие звуки. – И как ощущения? – продолжает допытываться Фионн, ведя ножом вверх. – Получаешь удовольствие?
Влажно хлюпает рассеченная плоть, Мэтт еле слышно умоляет о пощаде.
– А я – еще какое.
Выдернув нож из распоротого живота, Фионн отбрасывает его за спину. Обеими руками хватает Мэтта за рубашку на плечах и толкает к стене. Там, на крюках для мяса, висят манекены, загримированные под трупы. Шваркнув Мэтта спиной о стену, придерживает его одной рукой. Другой скидывает пару манекенов на пол.
– Пожалуйста, – умоляет Мэтт. Крики и зловещие голоса из динамиков почти заглушают его лепет.
Фионн не обращает внимания.
Мэтт уже не может отбиваться. Не может ничего поделать, когда Фионн, приподняв его, вжимает в стену, насаживая на заостренный крюк. Тот благодаря силе тяжести входит на всю длину, и Мэтт судорожно выдыхает от новой боли.
Отступив на шаг, Фионн оглядывает дело своих рук. Кровь льется из распоротого брюха Мэтта Крэнвелла, тонкими струйками вытекает из уголков рта. Руки и ноги отчаянно скребут по стене, но до пола достать не могут. Вот он поднимает руку к затылку, силясь освободиться от крюка, однако пальцы только скользят по ржавому железу. Сил не хватает даже сжать их. Мэтт двигается все медленнее, словно муха, увязшая в смоле, что станет янтарем. Застрявшая в липких объятьях вечности. Губы, уже неспособные что-то внятно произнести, лишь вяло, беззвучно шевелятся.
Но Фионн, похоже, что-то разобрал. И усмехается, коротко, холодно и зло.
– Помочь? Ты просишь помощи? Поразительно, – качает он головой. – Неужели правда надеешься уйти от меня после того, как ты ей угрожал? Неужели хоть на миг вообразил, что я пожалею тебя, после того как ты ее искалечил? Нет, жалости ты не заслуживаешь – сам-то когда кого жалел? И от меня получишь только одно: боль.
С этими словами он с размаху бьет Мэтта кулаком в лицо, и тот теряет сознание. Голова свешивается на грудь, из груди вырываются тихие влажные хрипы. И вскоре затихают.
Мы молча глядим на висящего человека. А из соседних комнат доносятся возбужденные голоса. Фионн оборачивается ко мне. Наши лица, наверное, одинаково перекошены от паники.
– Под простыню, живо! – шиплю я, тыкая пальцем в кровать. Подскакиваю к манекену на полу, срываю у него с головы холщовый мешок и напяливаю на Мэтта. Мельком опять вижу его выпученный глаз, и меня аж передергивает.
Несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться, и я разворачиваюсь проверить, спрятался ли Фионн. Но он, оказывается, стоит как вкопанный.
– Ну же, док. Давай, ложись. И заори как-нибудь пострашнее, – говорю я, хватаю его за руку и тащу к кровати. Заставляю лечь, прикрываю белой простыней в алых пятнах, а он делает каменное лицо. Как раз вовремя: две парочки заходят в спальню и ахают от ужаса при виде нас. Хохочут, но жмутся друг к другу. Я следую за ними по пятам и, как только они уходят, достаю и включаю рацию.
– Венди, это Роуз, прием.
В динамике шуршит и щелкает: в канале помехи. Потом наконец раздается:
– Я тут, прием.
– Я на втором этаже дома с привидениями. Тут кто-то весь пол заблевал, – сообщаю я, косясь на стену, где висит труп. Фионн отбрасывает простыню, встает с кровати. – Я все уберу, только повесь табличку «Закрыто», прием.
– Не вопрос, сейчас как раз прошла последняя группа. Тебе помочь? Прием.
– Не, спасибо, я справлюсь. Это надолго, но ничего. Ключ у меня есть, сама все закрою. До завтра. Прием и конец связи.
Выключив рацию, я пихаю ее в карман и долго, тонкой струйкой выдыхаю сквозь почти сомкнутые губы. Руки трясутся, сердце бухает так, словно вот-вот проломит мне грудную кость. Фионн стоит посреди комнаты, странно неподвижный. Смотрит, как я стаскиваю с головы шутовской колпак, роняю на пол. Видок у меня, наверное, безумный: растрепанные хвостики волос, черно-белый грим, поплывший от пота, грязный, заляпанный кровью клоунский наряд. А может, я и на самом деле свихнулась. Так, наверное, кажется Фионну: он глядит на меня с каким-то непонятным выражением. Динамики вдруг умолкают, музыка и вопли сменяются тишиной. Такой внезапной и полной, что ушам становится почти больно.
Нет, это все слишком далеко зашло. И на этот раз пути назад не будет. Я попросту не умею быть кем-то другим – только бешеной Свистопляской.
– Это я начала, – шепчу я. Но, пожалуй, оба мы понимаем: речь не о Мэтте Крэнвелле. И впервые в жизни приходит раскаяние. Да, мне по душе выбор, который я делаю, – но, похоже, такую жизнь лучше прожить в одиночестве.
С ресниц срывается слезинка, и на ее месте тут же повисает другая.
– Мне жаль, – шепчу я.
Фионн сбрасывает свое мертвое оцепенение и шагает ко мне.
И в тот миг, когда его губы касаются моих, становится ясно: прежней я уже никогда не буду.