Месяц спустя
«Убер» отъезжает, высадив меня у входа в парк аттракционов. Прямо над головой пока еще темная вывеска: «Цирк Сильверия». Я иду мимо каруселей, игровых автоматов и ларьков. Все это еще в процессе сборки, но рабочие, которые их ставят, не обращают никакого внимания на чужака, хотя для посетителей парк еще закрыт. Кто-то из них, возможно, знал, что я приду, – а может, им просто до лампочки. Осенний воздух, кажется, слегка дрожит, наполняясь возбуждением. Радостью долгожданного возвращения домой, предвкушением первого шоу межсезонья. Через несколько дней придет время творить волшебство и делать деньги. Подойдя к небольшой гадальной палатке, я заглядываю внутрь. Вижу пустой стол с алой скатертью, задрапированные бархатом стены и внезапно ловлю себя на мысли: может, это не всеобщее предвкушение, а мое собственное?
Еще бы, чертов ты идиот. Скоро будешь трахаться с Роуз, вот организм и реагирует. Все нормально, и нечего дергаться.
Я трясу головой, словно это поможет привести мысли в порядок. Выхожу из палатки и двигаю дальше через ярмарку. Слева от главного шатра, мимо еще не собранных ларьков и аттракционов, мимо комнаты смеха, музыкальной и цепочной каруселей. Увидев в дальнем конце парка стоянку трейлеров и фургонов, ускоряю шаг. Достаю из кармана телефон, проверяю – раз уже в десятый после того, как оказался в аэропорту Мидленд возле Одессы. Вот последнее сообщение, которое я отправил Роуз:
Мой рейс отменили, но получилось улететь даже раньше! Уже в семь буду у тебя.
Она так и не ответила.
Сунув телефон обратно, поправляю на плече рюкзак. Вон ее фургон на самом краю площадки, рядом с низеньким остроконечным забором. За ним – стоянка остальных фургонов. Роуз, похоже, единственная из артистов «Сильверии» предпочла в межсезонье не перебираться в этот маленький, ухоженный трейлерный поселок на собственной стоянке цирка, а остаться в парке развлечений. Ее дом на колесах сильно выделяется из ряда безликих бело-бежевых фургонов. На бортах яркая аэрография – оранжевый с переходом в розовый. Закатное небо, на фоне которого чернеет стайка летящих воробьев. В занавешенных окнах горит свет, изнутри доносится ритмичный стук. И он мне очень хорошо знаком.
Там работает складная беговая дорожка, «Эшелон страйд-6». Та самая, которую я подарил на прощание, чтобы Роуз быстрее восстановила форму. Вот она и бежит. Очень быстро.
Вообще для таких нагрузок еще рановато. Всего месяц назад я снял ей гипс, и она отправилась в путь. Труппа как раз вернулась в Техас, и они воссоединились. Подходя ближе к автодому, я хмурюсь, сердце невесть почему наливается тревогой. Сжав кулак, трижды стучу в дверь.
Шаги все так же стучат по беговой дорожке.
Я стучу снова.
Переминаюсь с ноги на ногу, несколько раз кашляю. Жду. Ничего не происходит.
– Роуз! – громко зову я, стуча еще раз. – Я в курсе, что ты любишь бегать, но, может, откроешь дверь?
Молчание. Не слышит – наверное, в наушниках. Делать нечего: берусь за ручку и тяну дверь на себя. Она открывается на пару дюймов, и тут Роуз наконец появляется. Схватившись за край двери с другой стороны, она держит ее, не давая открыть. Взгляд у нее безумный и при этом испуганный.
А шаги на звуковой дорожке не стихают.
Там есть кто-то еще.
– Док! – выдыхает Роуз, затягивая пояс халата. Откидывает с лица свежевымытые волосы. Она коротко подстриглась, и теперь они влажными колечками пляшут вокруг ее стройной шеи. Нервно покосившись назад, на звук, она снова глядит на меня. – Ты чего? Я думала, будешь только через два часа.
Чего-чего, помираю на месте от неловкости.
– М-м-м… прости, – выдавливаю я, проходясь пятерней по волосам. Отступаю на шаг, чувствуя, как лицо горит огнем. Сердце бухает о ребра, перед глазами как будто растворяется все, кроме того, что век бы мне не видеть. Например, темных влажных пятен от волос на лиловом шелке халата. Смущенного румянца. Затравленного взгляда темных глаз. – Я тебе написал, но… Ладно, извини. Не знал, что ты не одна. Я пойду.
Дурень ты, Фионн, каких мало. Сам же сказал: у вас не отношения, так чего ожидал? Обижаться не имеешь права. Просто уходи.
Я вымученно улыбаюсь, однако видеть жалость в глазах Роуз больше не могу. Надо выматываться отсюда, надо улететь первым же рейсом домой и залить душевные раны бутылкой бурбона. А этот момент мы просто забудем и снова станем друзьями, но только без привилегий. Или вообще будем общаться как врач и пациентка. Срань господня…
– Док, стой.
Тонкие пальцы Роуз мертвой хваткой впиваются мне в предплечье. Некая часть меня хочет вырваться и все-таки уйти, но я не двигаюсь с места: она шепотом произносит одно-единственное слово. Тихое, отчаянное «пожалуйста».
Я недоуменно хмурюсь, глядя, как она лихорадочно оглядывается. Тянет меня за руку обратно к фургону. Я не возражаю, но и не иду. Однако Роуз не сдается. Не отпуская моей руки, вновь открывает дверь, настороженно глянув на меня через плечо.
Захожу в автодом. В узком проходе между обеденным столиком и диваном разложена беговая дорожка, и по ней на максимальном режиме и предельной скорости бежит какой-то парень. Его голый торс с дешевыми синеватыми татуировками блестит от пота.
– А все-таки я побью твой рекорд, – заявляет он, с дебильной улыбкой глядя на Роуз.
– Я лучше пойду…
– Нет! Подожди.
Я все еще пытаюсь освободиться – Роуз не отпускает. Фальшиво улыбнувшись парню на дорожке, она подбадривает его, подняв большой палец:
– Давай, Чад, жми! Может, и правда сделаешь меня.
Чад в ответ поднимает оба больших пальца. Роуз тащит меня вперед, ближе к рулю. И отпускает, только убедившись, что я не попытаюсь протиснуться мимо и выскочить. Совсем близко вдруг раздается непонятный писк, и из-за водительского сиденья выглядывает полосатая мордочка енота.
– Э-э-э… это что, Барбара?
– Ну-у… да, – смущенно улыбается Роуз и краснеет, увидев, как я поднимаю брови в немом вопросе. – По дороге из Хартфорда как раз ехала мимо твоей клиники, а она опять пыталась туда просочиться. Но свалилась из вытяжки под крышей и поранила лапку. Не могла же я оставить ее маяться.
– И что, просто забрала с собой?
– Типа того.
– Дикую, бешеную енотиху?
Барбара согласно шипит, но Роуз отметает это «подтверждение».
– Никакая она не бешеная. И, кстати, очень даже способная. Шерил дрессирует ее вместе с пуделями. И на прошлой неделе она дебютировала на арене!
Я открываю рот, однако вопросов так много, что мозг попросту не успевает внятно сформулировать хоть один. Паузу с готовностью заполняет Чад.
– Домашний енот, прикинь! – орет он с беговой дорожки. – Офигеть, да?
Фыркнув в ответ, я снова переключаюсь на Роуз, больше не обращая ни на что внимания.
– Не надо ничего объяснять. В смысле, про Барбару я б послушал, но про него – не надо. Мы ведь не договаривались хранить друг другу верность.
– Спасибо, что напомнил, шут гороховый. Но у меня, знаешь ли, есть определенная планка, – говорит она, возводя глаза к потолку и складывая руки на груди. На миг тревожно сводит брови, но потом снова делает вид, что бесится. – И чтоб ты понимал, парни с татухами, набитыми в гараже шариковой ручкой, до нее недотягивают.
– Тогда что у тебя тут происходит?
Роуз закусывает губу, и у меня внезапно падает сердце, проваливается куда-то в желудок.
– Ну колись уже!
– Он должен сдохнуть, – еле слышно шипит Роуз, – я написала Слоан, и она так сказала. Я дала ему то, что она посоветовала. Двойную дозу.
– Чего?
– Приправила ему чуррос таким количеством спидов, что можно уложить гориллу. А он блеванул прямо на меня и начал тупо ходить кругами. Ну, я притащила его сюда и запихнула на дорожку – пусть бегает, пока я отмываюсь. Похоже, еще до этого какой-то дрянью закинулся. Трудновато было заставить его – пришлось соврать, что если он побьет мой якобы рекорд, то может трахнуть меня в задницу.
Я молча гляжу на Роуз и моргаю, пытаясь переварить все, что сейчас услышал. Чуррос. Спиды. Горилла. Трахнуть в задницу? Мотая головой, мучительно пытаюсь сосредоточиться хотя бы на той части ее тирады, что связана с медициной. И наконец выдаю:
– Ты дала ему амфетамин?
– А то! – фыркает Роуз. – Конскую дозу.
– Но… зачем?
– Он толкает «умные наркотики» в местной школе и университете, а в свободное время нещадно лупит свою подружку. При таком раскладе запросто может однажды переборщить и сыграть в ящик. Такое ведь случается: прыгал-прыгал и допрыгался. Я только рассчитывала, что с «допрыгался» все будет малость попроще.
– И что ты… думаешь теперь делать?
– Понятия не имею. – Роуз досадливо машет рукой. – Может, пускай бежит, пока сердце не разорвется? Кровь не потечет из глаз и все такое? Хрен знает, я в этом не спец.
Развернувшись, мы оба смотрим на Чада – тот работает ногами как заведенный. Снова поворачиваемся друг к другу, и Роуз, вызывающе задрав подбородок, крепче стискивает руки на груди. Мол, на меня твои суровые взгляды не действуют, и я не отступлю.
– Роуз, вряд ли он волшебным образом скончается прямо тут, на беговой дорожке.
– Ну может девушка помечтать?
– А если все-таки да? Тебя не волнует, что будет потом?
– О, у меня был гениальный план: сбросить труп в озеро на съезде с Луп-роуд. А теперь, видно, придется импровизировать. Но Бабуля была уверена: все так или иначе получится. Здорово, что ты так вовремя приехал, док. Поможешь, если вдруг что. Правда ведь?
Мрачно зыркнув на девушку, я хватаю ее за плечи – лишь на миг, удержать на месте, пока протискиваюсь мимо. Подхожу к беговой дорожке. Чад широко ухмыляется, невзирая на дикую нагрузку. Надо бы проверить у него пульс – наверняка больше двухсот ударов в минуту. Или хотя бы направить в сторону ближайшей больницы. Я давал клятву Гиппократа, в конце-то концов. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы рушить мечты Роуз? Медицинской помощи этот Чад вроде бы не просит. И уж если Роуз так расстаралась, он точно не святой. Возможно, если дать ему жить или умереть по законам естественного отбора, человечество получит больше пользы, чем вреда.
Бог ты мой…
Я устало провожу ладонью по лицу. С тревогой покосившись на Роуз, снова гляжу на бегущего парня.
– Ты как, Чад? Может, передохнешь?
– Не-а!
– Тогда как насчет погонять снаружи? На свежем воздухе?
– Да, чувак, давай! – задыхаясь, отвечает он. – Я щас готов весь гребаный мир сделать!
Я нажимаю кнопку экстренного отключения, и дорожка останавливается. Пытаясь встать на боковые панели, Чад спотыкается. Жаль, думаю я, что не рухнул мордой вниз. Разворачиваюсь, открываю дверцу автодома.
– Здорово, – говорю, – тогда наверни пока пару кругов. Мы догоним.
– Точно?
– Я же врач, а врачи не лгут.
Позади меня коротко усмехается Роуз. Я строго зыркаю на нее через плечо – она покаянно поднимает руки. Снова развернувшись к Чаду, я хватаю его за запястье и тяну к выходу. Чувствую, как бьется жилка – быстро-быстро, словно крылышки колибри.
– Мы скоро присоединимся. Честное слово.
Чад сжимает кулаки, подняв большие пальцы – видно, это у него жест на все случаи жизни, – и выходит на площадку. Глубоко вдохнув прохладный вечерний воздух, вскидывает кулаки над головой.
– Ништяк! Ну, держись, цирк с конями!
– Ништяк, – тихонько повторяет Роуз, стоя рядом.
Чад бросается бежать со всех ног.
– Хорошая скорость, – замечаю я. Мы смотрим, как он закладывает широкий круг, а потом, внезапно сменив направление, стрелой мчится к белому заборчику вокруг парка развлечений.
– Стоит накачать парня чертовой кучей наркоты и пообещать дать в задницу – и он готов на все. Даже плести салфеточки. Хотя погоди-ка, – медленно развернувшись ко мне, Роуз ехидно ухмыляется, – ты-то ими увлекся и без этих стимулов.
– Я же объяснял: думал, «Сестры» – бойцовский клуб. И потом, я не плету, а вяжу. Крючком.
– Ох, простите.
Умолкнув, мы снова наблюдаем за Чадом: он еще ускоряется. В лучах заходящего солнца его голая спина блестит от пота. Руки и ноги работают с почти нечеловеческой скоростью, скачки становятся все длиннее. Забор уже близко.
– Вряд ли ему стоит брать препятствия, – говорю я, задумчиво потирая подбородок.
– Да теперь-то куда деваться?
Парень торжествующе голосит: до цели осталось совсем чуть-чуть…
И вдруг спотыкается о камень.
По инерции летит вперед, прямо на забор. Кричит от испуга, и стайка скворцов выпархивает из куста.
– Это…
Чад с разгона валится на острые колья штакетника. Короткий животный вопль боли – и тишина. Только искрится в закатном солнце фонтанчик крови. Пронзенное тело бьется и трепыхается.
– …он зря.
Чад выдыхает – судорожно, с каким-то бульканьем. И, дернувшись последний раз, обмякает. Голова безвольно свешивается вниз, тело замирает на окровавленных кольях.
Мы долго-долго стоим и потрясенно молчим.
Наконец Роуз берется за ручку двери и тянет на себя, пытаясь закрыть.
– Н-да, похоже, препятствия – это и правда для него перебор.
– Роуз! – сердито шепчу я, придерживая дверь. Но она с не меньшим упорством продолжает тянуть. – Ну я же врач. И должен помочь ему.
– Помочь? В чем? Воскреснуть, что ли? Ну, удачи.
– А вдруг он еще жив? Надо вызвать службу спасения.
– Да ни за что!
– Но если его здесь найдут, по следам выйдут к твоему фургону. Это ты понимаешь?
Страдальчески вздохнув, Роуз наконец отпускает дверь. Но пройти не дает, вытянув руку и уперев ладонь в раму.
– Только очень-то не усердствуй, док. Имей в виду, куском дерьма он быть не перестал.
– Приму к сведению. – Я обреченно возвожу глаза к потолку. Осторожно убираю руку Роуз и первым спускаюсь по ступенькам. На площадке пусто – ни рабочих, ни артистов. Мы спешим к забору, на котором висит Чад. По мере приближения замедляем шаг, я прислушиваюсь, стараясь уловить хоть какие-то признаки жизни. Ничего. И неудивительно, учитывая тяжесть повреждений. Подойдя вплотную, мы видим, что острие кола глубоко вошло в горло. Судя по всему, перебило позвоночник. Я проверяю пульс на шее, хотя и понимаю: не может его быть рядом с обширной раной, посреди которой торчит деревянный кол, перекрывающий дыхательные пути. Кровь ручьем стекает по забору, поблескивая в косых закатных лучах.
– Да. Однозначно мертв, – киваю я, убирая пальцы с его шеи.
– Это твой врачебный вердикт? – Роуз перегибается через забор, чтобы поближе глянуть на широко распахнутые невидящие глаза, на струйку крови, текущую из приоткрытого рта. Но тут же понимает, что зря: отшатнувшись, кашляет, дабы скрыть рвотные позывы. – Как по мне, эта вот река крови говорит сама за себя.
– Давай звони в службу спасения, всезнайка.
– Сначала ты.
Снова закатив глаза, я достаю телефон. Но не спешу набирать девять-один-один. Просто рука не поднимается при виде этих огромных глаз, этой тревоги, бьющейся в их темной глубине. Вздохнув, я опускаю телефон. И спрашиваю, кивая на труп Чада:
– Роуз, что это все значит?
– Я сама начала, – отвечает девушка, намеренно не глядя туда.
– Я понял. Но зачем?
– Мог бы и догадаться. Сказала же: он вонючий кусок дерьма. Чем ты слушал?
– Не о том речь, – говорю я, твердо глядя ей в лицо. Роуз сверлит меня взглядом, склонив голову набок, но щеки у нее понемногу заливаются краской: явно понимает, к чему я веду. – Я спрашиваю, зачем ты вообще это делаешь? От вида крови тебя тошнит, и…
– Я запросто могу…
– …ты выбираешь в качестве жертв мужчин, с которыми никак не связана. Да и опыта, похоже, в этом деле маловато.
Роуз вызывающе складывает руки на груди.
– Кажется, что ты просто пользуешься удобным случаем, и каждый раз тебе банально везет выкрутиться. Просто чудо, что Эрик Донован до сих пор не всплыл со степлерными скобами в веках.
– А клево мы это провернули, – хихикает она.
– Роуз, – тихо говорю я, подходя чуть ближе, – объясни, зачем тебе это? Зачем все время рисковать, ведь тебя в любой момент поймать могут? Зачем…
– Затем, Фионн, – огрызается она, – что везет далеко не всем.
В глазах у девушки поблескивают слезы, но она их сдерживает, прячет под нарастающей злостью.
– Не всем хватает сил сопротивляться, а некоторые до этого просто не доживают.
Мы так и стоим, глядя друг на друга: Роуз со сложенными на груди руками, я с зажатым в ладони телефоном. В службу спасения звонить хочется все меньше…
– Я знаю, каково это. Мои предки творили такую лютую дичь, что я почти все детство жила у бабули. Потом она умерла, и пришлось возвращаться в этот гребаный бедлам: говнюка-папашу то сажали, то выпускали, а мама была настолько забитая и измученная, что куда уж ей обо мне заботиться. А самое страшное, что я запросто могла повторить ее судьбу, оказаться в таком же аду. Мне было пятнадцать, когда мой первый парень меня ударил.
Роуз смотрит под ноги, качает головой. Опускает руки. А когда снова поднимает взгляд, в нем не только боль от мучительных навязчивых воспоминаний. Не только решимость бороться. В нем крик души.
– И тогда я сбежала. Дождалась удобного момента и смылась. Но мне мало просто быть одной из тех, кому повезло. Потому что типы вроде Мэтта, Эрика или Чада могут попросту найти себе новую жертву, которую можно унижать и мучить – или даже убить. А как быть женщинам вроде Люси или Наоми? Или Сиенны, девушки Чада? Им недостаточно просто открыть дверь – им нужно сломать клетку. Так разве я могу отказать, если они просят помощи?
Ссутулившись, я закрываю глаза. Опускаю голову. «Помогите», – звучит в памяти ее голос, так же ясно, как в тот день. И сейчас она тоже просит моей помощи.
– Воробей. Так называют тебя эти женщины.
Роуз кивает.
– Слышал когда-нибудь о Джулии Тофане? – спрашивает она. Я качаю головой, а открыв глаза, встречаю ее пристальный взгляд. – Она жила в Италии в семнадцатом веке. Готовила яды на мышьяке и белладонне. Рассказывали, будто она растворяла их в кремах для лица, так что любая женщина могла просто прийти к ней попросить флакончик «Аква Тофана». Многие из этих женщин были похожи на Люси. Вот я и решила стать как Джулия. Какое-то время все получалось, но иногда… – Роуз умолкает, отворачивается. Смотрит неподвижным взглядом в горизонт. – Иногда человек косячит. Совершает ошибки. И я своей ошибкой погубила не того, кого хотела.
Девушка протягивает мне левую руку запястьем вверх. Там маленькая татуировка, на которую я и раньше обращал внимание: цветочек и инициалы «В. Р.». Она снова глядит на меня, и в темных глазах плещется боль. Боль потери и вины. Я, может, и не знаю всего, но запросто могу представить, в красках и подробностях. И внезапно все кусочки пазла встают на свои места. Все становится понятно.
Упорство, с которым она пытается преодолеть отвращение к крови. Полное отсутствие страха перед возможными последствиями. Даже фраза, которую она произносит всякий раз, когда я пристаю с расспросами. «Я это начала», – повторяет она. Потому что твердо решила не перекладывать ответственность на женщин, что приходят к ней за помощью. Не вешать на них вину за убийства. И потому что продолжает наказывать себя. За то, что когда-то накосячила. За то, что погубила человека, которому хотела только добра.
Я больше ни о чем не расспрашиваю. Просто привлекаю Роуз к себе и обнимаю. Но как бы крепко я ее ни прижимал, боль в груди не утихает. Я знаю, через что она прошла. Сам перенес такие же страдания, сам нажил шрамы, которые никогда полностью не затянутся. Но гораздо больнее сознавать, что я не в силах излечить от этих ран ее.
Спустя миг, бесконечно долгий, я беру ее за плечи и отстраняю ровно настолько, чтобы наклонить голову и заглянуть ей в глаза.
– Пожалуйста, вернись в фургон, – прошу я, зная, что она воспримет это в штыки.
– Нет, Фионн. Я это начала…
– Нет. Не начала.
Она упрямо трясет головой, но я все так же неотрывно смотрю в ее блестящие глаза.
– Наоборот, ты закончила. А я тебе помогаю. Но для этого надо, чтобы ты вернулась в автодом и сидела там. Я вызову скорую. Полиция, конечно, тоже приедет и увидит все как есть: тупого говнюка, который случайно погиб по собственной дурости.
Роуз издает слабый полувсхлип-полусмешок. Снова качает головой.
– Не хочу заставлять тебя подчищать за мной.
– А я не хочу, чтобы ты это делала в одиночку. Мы прошли через один и тот же ад, Роуз. Ты и я. Я хочу помочь тебе. Но единственное, что могу, – обеспечить тебе безопасность. А безопасно – вон там, внутри, – указываю я на автодом. Роуз скользит по нему взглядом, но все еще колеблется. – Свет погасишь. И не выходи, если не постучат. Ты спала, ничего не видела и не слышала.
Легонько поцеловав девушку в висок, я разворачиваю ее за плечи в сторону фургона. Она делает шаг, другой и вдруг оборачивается. И улыбается, вымученно и тревожно.
– Спасибо за помощь, Фионн.
Я коротко киваю, и улыбка становится чуть веселее. Развернувшись, Роуз идет к своему автодому. Я смотрю ей вслед в густеющих сумерках.
Никто и никогда не просил меня о помощи так, как она при нашей первой встрече. И теперь, глядя, как она забирается внутрь и гасит свет, я вдруг понимаю: никто никогда за помощь и не благодарил.
Никто, кроме Роуз.