Роуз

Не помню, когда я последний раз летала на самолете. А с мужчиной – так вообще ни разу. По крайней мере, с таким, который «друг с привилегиями». И уж точно ни один мужчина во время полета не забирался рукой мне под юбку и не трахал пальцами.

Я с трудом сдерживаю всхлип.

– Ш-ш-ш, – шепчет Фионн, размеренно вгоняя в меня пальцы и вынимая снова. Я стараюсь не двигаться, но это почти невозможно. – А то кто-нибудь услышит.

– Можно подумать, никто не просек, чем мы тут занимаемся, – шиплю я в ответ. – Все же видят: куртка твоя у меня на коленях, и рукой ты явно под ней двигаешь.

– Прекратить? – вкрадчиво мурлычет он.

– Только попробуй!

Я серьезно. Не хочу, чтобы он прекращал, и все тут. Но если честно, я охренела, что это вообще происходит. Пару недель назад, когда мы наконец потрахались, я была уверена, что он больше не захочет. Несколько дней Фионн настойчиво занимался самобичеванием и даже близко ко мне не подходил. А потом в местных новостях объявили, что поиски Эрика Донована в Гумбольдт-Лейк прекращены. Не очень понятно, как именно Фионн это воспринял, но по такому случаю мы устроили бурную оргию прямо на кухонном столе.

После этого позвонил Роуэн, пригласил нас в Бостон на открытие своего нового ресторана. Мы согласились, и я сварганила несколько миленьких платьев из того, что нарыла в шкафу старушки Дороти, скучающей в кемпинге «Принцесса прерий». А тамошние «дети кукурузы» прослушали небольшой, но зажигательный концерт: лежа на кровати, Фионн во все горло кричал мое имя, пока я отсасывала ему. И вот теперь мы здесь, в самолете. Летим в Бостон. И два пальца Фионна по самые костяшки у меня внутри.

К ним добавляется большой, начинает ласкать клитор, и я понимаю, что сейчас потеку прямо на сиденье.

– Безопасность – прежде всего, – улыбается Фионн, свободной рукой нашаривая сначала один край моего ремня безопасности, потом второй. Защелкивает и одним быстрым движением подтягивает, фиксируя свою ладонь у меня между ног. – Ремни должны быть застегнуты на случай турбулентности.

– О господи, – всхлипываю я, чувствуя, как его пальцы входят все глубже, – что ж ты делаешь?

– Просто отдаю долг за тот минет в твоем фургоне. Все по-честному, мы ведь друзья. И потом, у нас, считай, мини-каникулы. Мы выбрались из Хартфорда, надо же это отметить.

– Нарушением правил?

Фыркнув, Фионн вынимает пальцы, начинает неторопливыми движениями обводить мне клитор.

– Ничего мы не нарушаем.

– А это что, не «ласки на публике»? – судорожно выдыхаю я.

– Формально – нет. К тому же при посадке я заполнил форму исключения из правил: не считается, если я заставлю тебя кончить.

Его пальцы снова скользят внутрь, и я отворачиваюсь к окну. Закусив костяшку, прижимаюсь лбом к стеклу, за которым простирается тьма и маячит неровная гряда облаков. Внезапно в салоне пиликает сигнал: сейчас будет объявление.

– Наш самолет начинает снижение для посадки в аэропорту Бостона. Расчетное время посадки одиннадцать часов семнадцать минут. Погода в Бостоне дождливая, температура сорок восемь градусов по Фаренгейту. Бортпроводники пройдут по салону для обнаружения забытых вещей. Мы желаем вам приятного пребывания в Бостоне. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию.

– Поторопись, Роуз, – шепчет мне Фионн в самое ухо, большим пальцем еще настойчивее дразня клитор. Я зажимаю рот кулаком, чтобы не стонать. – Слышала, они сейчас пойдут по салону. Хочешь, чтобы тебя застукали насаженной на мои пальцы?

Движения становятся резче, он задевает внутренние стенки. Большой палец дрожит, прижатый к набухшему клитору, и я закрываю глаза. Напрягаюсь всем телом, и где-то глубоко словно распрямляется тугая пружина. Свободной рукой хватаю Фионна за запястье прямо поверх куртки, но он не прекращает. И только убедившись, что я получила свое, наконец вынимает пальцы. Медленно, словно хочет подольше насладиться моим жарким нутром – и тем, что сделал со мной. Кожа между бедер липкая от смазки, трусики тоже влажные. Фионн ловко поправляет их на мне, одергивает задранную юбку и перекладывает куртку к себе на колени. Как раз в этот момент мимо идет стюардесса.

– Это было очень неприлично. Особенно для такого строгого и добропорядочного служителя медицины, – порочно улыбаюсь я. Фионн подносит пальцы ко рту, медленно облизывает с одного мою смазку. Пожав плечами, делает то же самое со вторым. – Нас же могли застать за этим делом.

– В том-то и кайф.

– Еще раз спрашиваю: ну вот что ты наделал?

– А я уже сказал: ответил любезностью на любезность. Для этого и нужны друзья.

– Надо же, под маской доброго доктора скрывается плохой парень, – ехидничаю я. – Он мне нравится.

Мы встречаемся взглядами, и озорной блеск в синих глазах Фионна тает, течет расплавленным металлом. Они становятся еще ярче, когда он опускает взгляд на мои губы. Я могу податься ближе – как и он. Может, он об этом и думает? Мне ведь тоже хочется узнать, каковы на вкус его губы, на которых еще осталась моя смазка. И черт возьми, как же он хорош с этой кривой бесшабашной ухмылкой… Вот-вот отпрянет – но нет, застыл на месте. И сердце яростно колотится в груди, с каждым ударом словно пытаясь подтолкнуть меня ближе.

Самолет вдруг начинает трястись и крениться набок, входя в толщу облаков. Мы оба вжимаемся в кресла, хватаемся за подлокотники. Ладонь Фионна ложится поверх моей.

– Похоже на «молнию», да? Это мой любимый аттракцион в «Сильверии». Каждый раз катаюсь, когда мы ставимся и делаем прогон, – с беспечной улыбкой сообщаю я, невзирая на дикую тряску. Там и тут слышны испуганные вскрики. Фионн снова поднимает на меня взгляд и моргает, словно перед глазами у него туман. А потом убирает руку.

– Ага, – кивает он, но улыбается уже не так задорно. – Точно как на «молнии», душа в пятки уходит.

Самолет еще чуть потряхивает: мы летим сквозь густые тучи. Оба сидим ровно, сложив руки на коленях. Что будет, когда гипс снимут и мы вернемся к нормальной жизни? Может, я зря решила, что одна задаюсь этим вопросом? Может, нам обоим действительно пора вспомнить: прежняя жизнь никуда не делась, пусть нас и выбило из нее на время? Потому что если эта грань сотрется и мы ее потеряем, то возвращаться назад будет в сто раз тяжелее.

Так и сидим до самой посадки, будто оба чувствуем: она слишком близко, эта грань, которую нельзя переступать. Потом Фионн, конечно, заботливо помогает мне выйти из самолета, поддерживает на входе в здание. Но мы почти не разговариваем, чтобы ничего не усугублять.

Молчу я ровно до того момента, когда на выдаче багажа выясняется, что моего чемодана нет. А потом не затыкаюсь, наверное, ни на минуту. Возмущаюсь всю дорогу до стойки по поиску пропавшего багажа. И там тоже, заполняя документы, по которым чемодан должны завтра привезти в отель. И даже когда, сев наконец в такси, мы едем в город под проливным дождем. Я так злюсь, что почти не притронулась к пачке «читос», которыми Фионн пытается меня умаслить.

– Да ну блин, какого хрена? – вопрошаю я раз, наверное, в тридцатый, сердито размахивая рукой с зажатым в ней хрустиком. Таксист сбавляет скорость на Франклин-стрит: мы въезжаем в центр Бостона. – Грузили же все одновременно. Твой здесь, а мой-то почему во Флориде?

– Загадки пассажирской авиации, – пожимает плечами Фионн.

– Но там вся моя одежда! Нет, серьезно – вся!

– Ну купим тебе завтра что-нибудь, не переживай. Тем более днем уже привезут твой чемодан.

– Даже зубной щетки нет!

– У меня есть.

– Рада за тебя, док. Но мог бы и промолчать.

– Я в том смысле, что могу одолжить. Да и в отеле на ресепшне должны быть.

Я наконец засовываю в рот хрустящую палочку. Фионн наблюдает.

– Ты очень расстроена.

– Спасибо, капитан Очевидность! – вздыхаю я. Что-то и правда разошлась, а Фионн смиренно терпит. – Извини. Просто в чемодане остались мои карты, вот я и переживаю.

Взгляд синих глаз становится тревожным.

– Ты что, выложила их из кармана?

Я киваю.

– Зачем?

– Гадала перед отъездом и вдруг прямо почувствовала: карты надо положить в чемодан. Я на горьком опыте убедилась: если Бабуля чего-то требует, лучше ей не перечить. Хотя иногда пытаюсь, – киваю я на гипс, – и в итоге все идет так, что лучше было послушаться.

– Бабуля? Это ты колоду так называешь?

– Нет. Просто это бабушкины карты. Она умерла за гадальным столом. Реально. Раз, и все, – хлопаю я в ладоши. Фионн вздрагивает. – Как сидела, так и упала лицом в карты, царствие ей небесное. И теперь в этой колоде… ну, вроде как частичка ее души.

– Понятно… Я… соболезную твоей утрате? – говорит Фионн почему-то вопросительным тоном.

– Не надо. Такой загробной жизни можно только позавидовать, – отвечаю я, пихая в рот очередной хрустик. Такси останавливается через дорогу от отеля «Лэнгэм», внушительного здания с гранитной отделкой. В свете городских огней оно выглядит изысканно и утонченно с этим ярко-алым козырьком над входом. Фионн выгружает чемодан из багажника, а я потихоньку двигаю к перекрестку. Ливень, иссякнув, перешел в прохладную морось, и я запрокидываю голову к небу, прикрываю глаза.

И поэтому поток холодной воды обрушивается на меня ну совсем неожиданно.

Волосы насквозь мокрые. Вода течет по лицу, пропитывая одежду, струится по ногам, затекает под гипс и в сапог. Я оборачиваюсь и вижу, как удаляется машина, водитель которой даже не в курсе, что окатил меня с головы до ног из гребаной лужи, по которой пронесся, вывернув из-за угла.

– О господи! Ты в порядке? – спрашивает Фионн. От неожиданности и волнения его акцент заметнее обычного.

– В полном, – отвечаю я, вытирая глаза основаниями ладоней. Не помогает. – Ну, теперь все понятно.

– Что понятно?

Я отворачиваю полу куртки. Меня хлестануло так, что промок даже внутренний карман. Тот самый, в котором обычно лежат карты.

– Почему Бабуля решила отдохнуть во Флориде.

Сочувственно улыбнувшись, Фионн снимает свою куртку и, дождавшись, пока я выпутаюсь из мокрой, накидывает мне на плечи. Я поднимаю взгляд. Да что ж это такое, почему он еще красивее с мелкими капельками, оседающими на лице и волосах?

– Пошли внутрь, – предлагает он, и через несколько мгновений мы входим в холл «Лэнгэма», строгий и элегантный. – У нас бронь на имя Фионна Кейна. – Он выкладывает паспорт и водительские права на белоснежную стойку регистрации. За ней сидит девушка с идеальным маникюром, идеальной улыбкой, идеально зачесанными волосами, стянутыми в безукоризненно гладкий пучок. А я как выгляжу? Так, будто выжила в апокалипсисе, прикончила парочку зомби и еле унесла ноги – спасти удалось только сумку, набитую ужастиками, и пакетик «читос». Да и хрен бы с ним, с апокалипсисом, – я же циркачка, мы способны пережить конец света. Но мне жутко неуютно в этом пафосном отеле, посреди благородного матово-золотого, холодного серого и приглушенно-голубого декора. Тут буквально пахнет богатством и роскошью. А я приперлась с «читосами».

Но док, похоже, чувствует себя как дома. Расслабленно глядит, как администратор вносит в базу его данные и протягивает обратно права. Но это спокойствие мигом улетучивается после первой же фразы:

– Добро пожаловать в «Лэнгэм», мистер Кейн. У вас номер на четыре ночи, с большой двуспальной кроватью.

Моргнув, Фионн начинает заливаться краской.

– Но я бронировал номер с двумя кроватями, – сообщает он, чуть наклонившись над стойкой и косясь на меня.

– Извините, сэр. – Администратор вглядывается в экран компьютера, сводит брови. – Прошу прощения за накладку, но, похоже, из стандартных номеров остался только этот, кинг-премьер. В городе сейчас джазовый фестиваль, свободных номеров нет.

Я улыбаюсь, хотя девушка по-прежнему смотрит в экран. И уже готовлюсь сказать ей, а заодно и Фионну, что это не проблема. Но он буквально нависает над стойкой, а в глазах настоящая паника.

– А может быть, люкс есть? Или что-то другое, с раскладушкой? Я доплачу.

Администратор в этом явно сомневается, хотя старается не подавать виду.

– Проверяю. Если есть свободный люкс, – говорит она, щелкая мышкой, – я готова предложить вам пятидесятипроцентную скидку. Таким образом, стоимость составит примерно восемьсот девяносто шесть долларов за сутки.

– До-о-ок… – не выдерживаю я.

Девушка за стойкой вздыхает.

– Мне правда очень жаль, сэр. Но других свободных номеров действительно нет. Может быть, вы все-таки согласны на кинг-премьер?

И Фионн соглашается, хотя и с явным неудовольствием. Администратор прикладывает к терминалу его банковскую карту, выдает ключи, и мы снова идем через холл – я на пару шагов впереди.

– Да ладно, Фионн, ничего страшного.

– Ты назвала меня по имени, – замечает он, и я вопросительно оглядываюсь. – Обычно зовешь доком или МакМачо. Злишься?

– Прямо скажем, есть немного. Потому что видок у меня как в аттракционе ужасов – «Апокалипсис и чипсы» называется.

– Чего?

– И не парься ты насчет номера. Я, если что, и на раскладушке могу поспать. Я же тебя вдвое меньше, – говорю я, досадливо косясь на него. Мы сворачиваем в коридор, к лифтам.

– Вот еще, – фыркает док, – если кто и ляжет на раскладушке, то однозначно не ты. Я тебе не позволю.

– Да я в «Ягодке» спала! Ну, в такой штуке в виде клубнички, там внутри колесо, его надо крутить, и она катится. Реально, я где угодно засну. Так что мне все равно.

– А мне нет.

– Да уж, заметно! – не выдерживаю я, потому что раздражение уже прорывается наружу, как языки пламени. – Ты готов выложить под тысячу долларов, только бы не спать со мной в одной кровати!

– Нет, – отвечает Фионн и ловит меня за запястье. Мы оба останавливаемся и перегораживаем почти весь коридор: он с чемоданом, а я на костылях и с ногой в черном гипсе. Но он, кажется, не замечает никого и ничего вокруг. Смотрит только на меня, а в синих глазах ярость, которую я иногда чувствую, но редко вижу. – Не в том дело, Роуз. Это ведь одно из твоих правил – а я не хочу их нарушать.

– Я так и поняла.

– Не хочу причинять тебе боль.

Я вперяю в него не менее яростный взгляд.

– А-а, ну конечно. Не беспокойся, я уяснила с первого раза. Отношений ты не хочешь, так с чего решил, что я хочу?

Он молча смотрит на меня, словно не понимает, хотя я выражаюсь предельно ясно.

– Я большая девочка, – говорю я, хлопнув его по груди. Крепче сжимаю костыли и высвобождаю руку из его пальцев. – Думаю, ночевку в одной постели с тобой уж как-нибудь переживу.

Я решительно ковыляю к лифтам, нажимаю кнопку вызова и только тогда оглядываюсь на Фионна. А тот, оказывается, так и стоит посреди коридора. На лице задумчиво-хмурая гримаса. Звякает кнопка вызова, и двери лифта открываются. А Фионн все не двигается с места.

– Доктор Кейн, если я дала вам залезть мне под юбку в самолете, это не значит, что я хочу за вас замуж! – заявляю я в тот самый миг, когда из лифта рука об руку выходят две женщины.

– Так его, красотка! – смеется одна, а вторая, когда они проходят мимо, дает мне пять. У Фионна вид такой, словно он мечтает провалиться сквозь пол. Женщины бросают на него косые взгляды, но он все равно смотрит только на меня.

Двери начинают закрываться, я пихаю между ними костыль. Щелкнув по нему, они вновь ползут в стороны.

– Ну ты идешь? – досадливо тороплю я.

Фионн наконец отмирает и медленно, будто сопротивляясь течению, идет ко мне. Очень и очень долго.

Хотите верьте, хотите нет, но я за всю жизнь не то чтобы часто ездила в лифтах. И этот подъем на четвертый этаж уж точно запомнится жуткой неловкостью. Только у одного из нас при себе чемодан. Только один из нас кипит от злости. Но, наверное, оба понимаем: все гораздо сложнее, чем мы рассчитывали.

Доехав, мы плетемся по коридору к своему номеру. Колесики чемодана глухо постукивают по ковролину, дополняя своим унылым ритмом напряженное молчание. Наконец доходим до нужной двери и открываем ее. Номер ничем не уступает холлу отеля – такой же элегантный и роскошный, но роскошь эта кажется спокойной и уютной благодаря сочетанию голубого, серого и матово-белого. Такое чувство, что я одним своим появлением нарушаю его идеальную чистоту.

– Мне надо в душ, – говорю я. Прохожу чуть дальше в комнату, стаскиваю с плеч куртку и вешаю на спинку стула.

– Я имел в виду не это, – выдает вдруг Фионн.

Оглядываюсь через плечо: вид у него все такой же растерянный, как там, внизу, в коридоре.

– А?

– Когда сказал, что не хочу причинять тебе боль.

Развернувшись к нему, я несколько раз моргаю. Прокручиваю в голове наш разговор – понятнее не становится.

– А что? У тебя ночные кошмары?

– Нет…

– Или ты из тех, кто пинается во сне?

– Да вряд ли я…

– А может, дело в сонном параличе? Боишься, что его демоны и до меня доберутся?

– Чего? Да нет же! – Фионн шагает ближе, качает головой, словно собираясь с духом. Я вскидываю брови, готовясь услышать некое судьбоносное признание. – Я просто… не уверен, что рядом со мной ты в безопасности.

Я озадаченно склоняю голову набок.

– В смысле?

Фионн проходится пятерней по волосам, потирает затылок.

– В тот вечер, у «Кровавых братьев»… я сорвался. И отметелил того парня.

– Ага, – киваю я, безуспешно стараясь сдержать улыбку, – помню. Было круто.

– Круто?! – переспрашивает он. Якобы потрясенно, но я-то вижу, как блеснули у него глаза. – Моя профессия как-то не вяжется с тем, чтобы в приступе слепой ярости избить человека до потери сознания. Это было гадко.

– Да брось, – передергиваю я плечами, – ты же не вырвал ему позвоночник через горло. Вот это было бы гадко, да. Но еще круче.

Фионн резко выдыхает, опускает голову, прижав ладони к вискам.

– Роуз, дело не в этом. Просто если такое вдруг повторится, не хочу случайно навредить тебе. Не прощу себя, если ты пострадаешь по моей вине.

– Да о чем ты? Типа боишься, что причинишь мне физическую боль? Намеренно?

– Нет. – Фионн качает головой, затравленно глядя на меня. – Намеренно – никогда. Только не тебе, – добавляет он и отводит взгляд, словно не выдержав.

– Только не мне, – киваю я. – Потому что сам видел и перенес такое, верно ведь? Потому что сам жил в тени чудовища.

Кивнув, Фионн поднимает на меня глаза. В них уже светится облегчение, но сердце все равно сжимается от жалости.

– Роуз, я, может, и не такое чудовище, каким был мой отец, – говорит он. – Но совершал в жизни поступки, которыми нельзя гордиться. Я не такой, как ты.

– То есть свистопляску и хаос ты вокруг себя не сеешь?

Слабая улыбка появляется у него на губах и тут же гаснет.

– Я никогда не мог принять ту часть себя, что не желает раскаиваться в совершенных грехах. Я с ней толком и не знаком. Так долго и так усердно пытался забыть о ней, что теперь не знаю, когда в следующий раз рванет.

– Фионн… – Я подхожу ближе, почти вплотную. Опершись поустойчивее на костыли, хватаю его за обе руки. Жду, когда он посмотрит мне в глаза, и продолжаю:

– Думаешь, я не сообразила, что ты и повидал, и сделал много такого, чем ни разу не гордишься? Или что знаешь о темной стороне жизни больше, чем кажется? Извини, но мне достаточно было посмотреть на Роуэна и Слоан. И поверь, я видела темную людскую изнанку. И отлично знаю, что человек может сделать с ближним. Но я доверяю тебе. И, может быть, тебе тоже пора себе поверить.

Привстав на цыпочки, я целую Фионна в щеку и ласково улыбаюсь.

– Любить себя можно, даже приняв свою темную сторону. Это вовсе не делает тебя плохим. Это просто означает, что ты живой.

Я направляюсь в душ, оставив Фионна стоять посреди комнаты. Вот бы он сейчас присоединился ко мне… но нет. Выхожу обратно уже в халате, а он молча сидит, глубоко о чем-то задумавшись. Но стоит ему поднять на меня глаза, как неловкость слегка рассеивается. Улыбка у него еще слабая, однако в ней уже сквозит какая-то легкость. Словно он только что в первый раз свободно вздохнул.

Он выдает мне трусы и футболку, и я, переодевшись, залезаю в постель. Фионн идет в душ, а я отползаю на край кровати и ложусь на бок. Но, вернувшись, погасив свет и забравшись под одеяло, Фионн нежно обнимает меня, кладет руку на живот. Я переворачиваюсь, и он прижимает меня к себе. Я кладу голову ему на грудь, щекой на гладкую теплую кожу. Сердце отстукивает мне в ухо уютную мелодию. Конечно, я и раньше его касалась, гладила крепкие мышцы. Но сейчас все иначе. Словно я… дома.

Фионн нежно целует меня в макушку.

– Добрых тебе снов, Свистопляска.

– А как же «без милых прозвищ»?

– Я добавил его в список исключений. Забыла?

Я улыбаюсь в темноте. И засыпаю.