Я ковыляю вслед за Роуэном и Слоан к выходу. На пороге они разворачиваются, чтобы попрощаться. Солнце золотит веснушки на темных полукружьях под глазами Слоан. Синяк от подошвы по-прежнему лиловеет у нее посреди лба. Эх, найти бы того козла, кем бы он ни был, и прикончить еще раз… Ей наверняка очень больно, и она нервно оглядывается на соседей за три дома от Фионна. И все равно видно: эта девушка счастлива. По крайней мере настолько, насколько может быть, в таком-то состоянии.
А Дерьмотряс, ее «типа парень», – тот реально на седьмом небе. Безнадежно влюблен. Хочет свалить отсюда как можно скорее, чтобы полностью окружить заботой любимую женщину. Неудивительно, что именно он первым завел речь об отъезде.
– Ну ладно, Роуз, увидимся, – говорит он наконец, недоверчиво вглядываясь в мое в лицо. Я в ответ дерзко щурюсь, а сама прикусываю изнутри щеку, чтобы не расплыться в улыбке.
– Обязательно. Осторожней за рулем, Дерьмотряс.
– Слушай, ты, мелкая банши…
– Роуэн, – шепотом обрывает его Слоан, шлепая здоровой рукой по животу. Улыбку сдерживать уже не получается.
– Но, Птичка, она меня костылем огрела!
– А еще приготовила вафли, три порции которых ты сожрал сегодня утром, и вдобавок усосал в одно лицо весь кленовый сироп. Так что не ной, красавчик, как-нибудь переживешь.
Роуэн передергивает плечами, но глаза, когда он переводит их на брата, ехидно блестят.
– После такой тяжелой ночи мне нужны были калории. Совсем выдохся.
Толстый намек пару секунд висит в воздухе, потом Роуэн хохочет. Опухшие щеки Слоан заливает румянец. Ужасно довольный собой, брат Фионна обнимает ее за талию и нежно целует в висок.
– Пора, любовь моя, а то ехать долго. Роуз, рад был познакомиться. Ты уж, пожалуйста, не давай в обиду моего братца – в случае чего костыль у тебя под рукой.
– Очень постараюсь, – киваю я. Роуэн снова глядит на брата, и глаза у него теплеют.
Фионн подходит ближе, поддерживает меня под локоть, чтобы я не потеряла равновесие. И наверняка не замечает, как от этого у меня под кожей пробегает электрический разряд. Не видит, как я кошусь на свой локоть, когда он его отпускает. Он явно прикоснулся ко мне машинально, даже не задумавшись. Это была ловкость рук, банальный фокус. Такой стремительный и легкий, что я думала, мне вообще показалось. Но по лицу Слоан вижу: уж она-то заметила. В глазах у нее вспыхивают искорки, возле бледной улыбки проступает ямочка.
Я все еще смотрю на нее, а Фионн говорит:
– Буду скучать, братец. Может, в следующий раз приедешь просто так? Без всякой нервотрепки и фортелей.
– Ну-у, так неинтересно, – ухмыляется Роуэн, и братья крепко обнимаются. Разомкнув руки, Роуэн поправляет Фионну воротничок, и они прижимаются друг к другу лбами.
– Спасибо, что помог моей девочке.
Фионн кивает, и гости, еще раз попрощавшись, направляются к своей машине. Мы опять остаемся одни. Только я и он. Стоим бок о бок на пороге его дома. Машина выезжает на шоссе, облитая лучами утреннего солнца, прекрасными и теплыми, как счастливый конец волшебной сказки. Соседи в паре домов от нас тоже глядят ей вслед, потом оборачиваются и машут нам. Мы отвечаем тем же.
И на миг у меня перед глазами встает другой образ. Моя собственная сказка со счастливым концом. Старомодный маленький домик. Тихая, незаметная жизнь. Мой личный кусочек волшебства.
Но в том-то и дело. Это просто фокус, иллюзия. Потому что такая жизнь не для меня.
– Все у них будет хорошо, – говорю я. Фионн смотрит на меня сверху вниз, и я улыбаюсь.
Мы вернулись в дом, и я устраиваюсь на диване, со стуком водрузив загипсованную ногу на журнальный столик. Вздохнув, прикрываю ладонями глаза, словно пытаясь загнать подальше назойливые мысли. С «типа парнем» мы, может, и не сильно поладили, но только сейчас, когда они со Слоан уехали, стало ясно: их присутствие очень помогало разрядить обстановку. Похоже, только я чувствую сгустившееся в доме напряжение. Жаль, конечно, что влюбленные укатили, но теперь, без них, стало очевидно еще кое-что: дело даже хуже, чем я думала. Я задыхаюсь здесь, в четырех стенах, без хаоса и кутерьмы кочевой жизни. И это не просто «чемоданное настроение», не привычная жажда отправиться в путь после долгого перерыва. Просто я убедила себя, что такая жизнь не по мне, – а теперь не могу из нее вырваться. По крайней мере, пока буквально заключена в ее рамки.
Я набираю полную грудь воздуха и шумно, раздраженно выдыхаю.
– Все в порядке? – доносится из кухни встревоженный голос Фионна.
– Ага.
– Точно?
– Абсолютно, – отвечаю я, затылком чувствуя его пристальный взгляд. Неловкость усиливается в разы. – Это все чертов гипс, – добавляю я вполголоса. Отчасти так и есть: под слоями целлакаста нога нестерпимо чешется.
Нет, я больше не могу. Напряжению надо дать хоть какой-то выход. В конце концов, кто угодно начнет сходить с ума, если заперт в четырех стенах, а привык колесить по стране и каждую неделю выступать на арене.
С сердитым «фух!» я подцепляю со столика металлический вязальный крючок. Снова пристроив ногу на столик, просовываю крючок под гипс и чешу.
Е-мое, как же хорошо! Наверное, одно из самых приятных ощущений в жизни. Но я хочу еще. И чем больше чешу, тем больше хочется. Это ощущение словно расползается по коже, и я пихаю крючок все глубже. Вот он находит особенно чувствительный пятачок, и я, не удержавшись, издаю стон наслаждения.
– Роуз! – резко окликает Фионн. Потом еще, но я почти не слышу.
– Абонент занят, оставьте сообщение.
– Да Роуз же, черт побери!
Торопливые шаги стучат по деревянному полу. Отлично понимая, что Фионн сейчас сделает, я начинаю энергичнее орудовать крючком.
– Руки прочь, МакМачо! – ворчу я, яростно засовывая его поглубже, стараясь достать везде, где чешется.
– Он же сломается, и ты поранишься!
– Не сломается, это же металл.
– Все равно можно поцарапаться.
Фионн пытается ухватить меня за запястье, но я его отпихиваю.
– Ты не даешь мне питаться одними сладостями и все время пытаешься напичкать этой мерзкой зеленой жижей. Хоть какую-то радость оставь, а?
– Инфекцию занесешь, – пыхтит он, наконец изловив меня за руку. Под мой возмущенный писк выдергивает крючок и кидает подальше, на кресло, куда я точно не дотянусь.
– Какую инфекцию? У меня же там шарики, – умильно улыбаюсь я. Фионн начинает краснеть, и улыбка моя становится злорадной. Отпускает мою руку, но по-прежнему нависает над диваном, глядя на меня из-под сердито нахмуренных бровей. И помимо врачебной строгости, в этом взгляде сквозит что-то еще. В нем полыхает пламя, жаркие языки касаются моей кожи.
– Они же рассасываются.
– Ну, есть такие, которые остаются.
– Эти – нет.
– А жаль.
Фионн возводит глаза к потолку. Когда он сердится, их сапфировая глубина темнеет. Я откидываюсь на спинку дивана и резко выдыхаю, сдувая челку со лба. Морщинки вокруг его глаз чуть разглаживаются, глядит он уже не так сурово.
– Но так все равно делать нельзя, – кивает он на крючок, обходя диван с другой стороны. – Даже маленькая царапина под гипсом может воспалиться.
– Спасибо, док. Я это слышала уже раз пятьдесят.
– А я сказал всего дважды, но кого это волнует?
– Нет, умом я все прекрасно понимаю. И все же ради облегчения готова рискнуть, – заявляю я. Он походит и останавливается напротив. Я молчу, чтобы не признаваться: это будет всего лишь короткая передышка, минутное удовольствие. И оно вряд ли утолит жажду, которая словно пожирает меня снаружи и изнутри, гложет и тело, и мысли. Я будто в коконе, под слоями плотной ткани, и ее никак не сбросить.
И Фионн, похоже, в первый раз не притворяется, будто ничего не замечает.
– Ну ладно, – говорит он скорее самому себе, чем мне. Опускается на колени между столиком и диваном. Глядит мне в глаза – всего несколько секунд, но сердце тут же начинает тяжело биться о ребра. Потом опускает взгляд на мою ногу. Аккуратно обхватывает пальцами загипсованную лодыжку, другой рукой поддерживает под коленку.
– Не дергайся.
Он склоняется над ногой, лицом так близко к моему бедру, что его темные волосы щекочут кожу. И дует под краешек гипса. Тоненькая, прохладная струйка воздуха касается зудящего места, колышет каждый волосок, что успел там отрасти. Кровь бешено стучит в ушах. Чувствует ли это Фионн своей теплой ладонью? Ощущает ли сумасшедший пульс? Задумывается ли, почему он вдвое чаще обычного? Вот сейчас, когда набрал воздуха и дует под гипс снова?
– Так лучше? – спрашивает наконец Фионн и, не дождавшись ответа, поднимает взгляд. Я слабо киваю, хотя чувствую, что это неправда. Ни разу не лучше – даже наоборот. Но Фионн, даже если и понял, что я лгу, не подает виду. Просто смотрит мне в лицо, пристально, неотрывно. Глаза потемнели почти до черноты, зрачки расширились. После этого он резко опускает голову, словно не в силах больше на меня смотреть, и опять дует под гипс. – Понимаю, крючком можно почесать нормально, – укоризненно улыбается он, приподняв голову, – но так безопаснее.
Я не хочу признаваться, что от этого зуд становится еще сильнее. И не только зуд.
Внутри все сжимается, я очень стараюсь не ерзать. Но не могу, особенно когда Фионн, рассеянно поглаживая большим пальцем нежную кожу под коленкой, снова склоняется и дует под гипс. Мышцы напрягаются, и я чуть подаю бедра вперед, надеясь, что он не обратит внимания. Не хочу, чтобы он останавливался. Плевать, что сейчас я свихнусь от одной-единственной мысли: еще! Что я для него всего лишь пациентка или подруга. И когда он прекратит, будет еще больнее.
Он вновь дует в зазор между гипсом и кожей. Потом еще, и еще, и еще. Я неосознанно двигаю бедрами, вцепившись в диван. Все тело горит огнем, а самая чувствительная точка пульсирует, отчаянно требуя большего. Нет, пора остановиться! Но я ни слова не могу произнести, пока чувствую его теплые пальцы, пока его дыхание обжигает мне кожу.
Не отпуская моей ноги, Фионн снова поднимает голову. Глядит мне в глаза, потом медленно переводит взгляд на шею, на грудь. Только теперь я заметила, как она вздымается – тяжело и часто, будто я пробежала стометровку. Непроизвольно сглатываю, и Фионн скользит взглядом по моему горлу. Выше и выше, останавливается на приоткрытых губах.
Тихим, низким голосом, с каким-то даже упреком он спрашивает:
– Все в порядке?
Вот так всегда. Каждый раз, как я пытаюсь поглубже забиться в душащий кокон, этот человек прорывается сквозь его слои. Каждый раз не могу солгать ему, как бы ни хотела. Могу разве что не говорить всей правды. Но здесь и сейчас, похоже, прятаться некуда. Особенно когда он впитывает глазами каждое мое движение. Я и так уже выдала все, что можно и нельзя.
– Нет, – шепчу я, качая головой, – не в порядке.
Судя по всему, он даже не удивился. Если и ждал другого ответа, никак это не показывает. Вообще не меняется в лице. И не отпускает мою ногу, словно сейчас наклонится обратно и продолжит мучить меня своим легким дыханием.
– Не помогает?
– Нет.
Он кивает, будто это и ожидал услышать.
– А что поможет?
Почесать крючком. Или срезать гипс. Или напоить меня так, чтоб вырубилась. Но я опускаю взгляд на пальцы, сжимающие мое бедро, потом снова смотрю ему в глаза.
– Что-то другое, – с трудом выдавливаю я.
В потемневших глазах не теплится ни искорки. Эта тьма держит меня капканом, из которого не вырваться. Фионн смотрит так, словно… этого и хотел. Чтобы я шевельнуться не могла под его неподвижным взглядом.
– Что мне сделать, Роуз? – тихо спрашивает он.
Мы смотрим друг другу в глаза. Не отводим взглядов, даже когда я, отлепив пальцы от дивана, скольжу ими по подолу короткой юбки, по голому бедру. Даже когда накрываю ладонью руку Фионна. Сначала кажется, он никак не реагирует. Но потом я вижу: на шее у него начинает пульсировать жилка, литые мышцы плеч напрягаются.
Он может остановить меня. Но не останавливает.
Взяв его ладонь, я, по-прежнему не отводя взгляда, веду ею вверх по своему бедру. Медленно, дюйм за дюймом. Это настоящая пытка. Мир вокруг нас рушится, нет больше ничего. Только эти темно-синие глаза, в которые я смотрю, ведя его рукой по своей коже. Они не отрываются от моего лица, когда наши ладони, продвигаясь вверх, задирают подол юбки. Когда я краешками его пальцев касаюсь кружевной окантовки трусиков. И даже когда мучительно медленно подвожу его руку выше, к самому моему центру, туда, где кружево уже пропиталось теплой влагой. Только тогда останавливаюсь. Моя ладонь лежит поверх его пальцев, а под ними пульсирует клитор.
А Фионн по-прежнему не опускает глаз. И я не знаю, что будет, если я уберу руку. Наверное, он тоже уберет. И скажет, что я зря это затеяла. Он же мой лечащий врач и пустил меня к себе в дом исключительно по доброте душевной. И пытался мне как-то помочь, но имел в виду совсем не это. Прямо жду этих слов.
Однако он молчит.
Все так же, не отводя взгляда и не убирая руки оттуда, куда я ее положила, он приподнимает другой рукой мою ногу, подныривает под нее и укладывает гипсом себе на плечо.
– Я… не могу предложить тебе отношений, Роуз, – наконец говорит он.
Где-то глубоко эти слова болезненно цепляют. Но с чего вдруг? Я ведь в любом случае не смогу остаться здесь, даже если б захотела. Во-первых, Мэтт продолжает что-то вынюхивать: слишком уж его интересует, кто я такая и как здесь оказалась. Если останусь, то и Фионна подвергну опасности. А во-вторых, какой бы милой ни казалась жизнь в маленьком городке, я просто увлеклась, только и всего. Увлеклась добрым доктором, таким красивым и сексуальным. Увлеклась этим уютным городком с его гостеприимными жителями, беспредельщиками в бойцовском клубе, бабульками-вязальщицами, которые за словом в карман не полезут. Но мой дом – дорога. Старенький фургон. Большой шатер. Полет под его сводами в металлической клетке. Такие, как я, не меняют вольную жизнь на отношения. А парни вроде Фионна не выбирают таких, как я.
Я передергиваю плечами, чтобы отпустило.
– А я и не говорила, что хочу их.
Фионн кивает, вроде бы с облегчением.
– Тогда надо установить правила.
– Может, попозже, когда у меня между ног не будет твоей руки? А то сейчас мыслить логически как-то плохо получается.
Фионн убирает руку, и неудовлетворенное желание горячей волной прокатывается по венам.
– Я не это имела в виду.
– Сперва правила. А то все испортим, даже не начав.
– Как скажешь, – вздыхаю я. – Значит, так: никаких обнимашек.
– Согласен, – кивает Фионн, – это правильно. И никаких поцелуев в губы.
– И не спать в одной постели.
– Не держаться за ручки и вообще никаких ласк на публике.
– И никаких милых прозвищ. «Док» не считается – ты просто… док, да и все тут.
Фионн усмехается, и от его дыхания по коже у меня бегут мурашки. Потемневшие глаза на миг теплеют.
– И спрашивать друг друга, все ли всех устраивает, – предлагает он, и я слабо улыбаюсь. – А то вдруг кому-то что-то не понравится?
– Окей, – киваю я. Потом еще и еще. Губы плотно сжаты, мышцы напряжены до предела… и наконец пружина внутри не выдерживает, лопается. – Но потом. А сейчас, доктор Кейн, будьте так любезны заткнуться и вылизать меня, – требую я, кладя ладонь ему на затылок.
Он опять смеется, но голос низкий, хрипловатый. Хищно глядя мне в глаза, он опускает голову между моих бедер. От первого же прикосновения губ к холмику под влажным кружевом в груди разливается жидкий огонь. Вспыхивает невыносимая, нестерпимая жажда. Убийственная, как яд, она сжигает, пожирая целиком, лишает воли. И я подчиняюсь. Забываю обо всем – кто я, где я, что вообще происходит. В голове одна-единственная мысль: хочу еще! Чтобы эти руки стискивали мне бедра, раздвигая их шире. Чтобы он вот так стонал, когда я вцепляюсь ему в волосы. И когда он накрывает ртом мой клитор, все еще скрытый под тонкой тканью, я, не выдержав, шепчу вслух:
– Еще, да, еще!
Откидываю голову на спинку дивана, а Фионн все смотрит мне в лицо. Ловит мой взгляд, притягивает как магнитом. Явно хочет, чтобы я смотрела: это видно по морщинке меж бровей, чувствуется по тому, как жадно он целует меня сквозь трусики. Не снимая загипсованной ноги с плеча, он ведет ладонями мне по бедрам. Одной рукой забирается под рубашку, скользит по животу, поднимается к груди. Коснувшись края лифчика, отворачивает одну чашечку и начинает ласкать большим пальцем сосок, который тут же твердеет.
– Роуз… – шепчет Фионн. Чуть сдвинув трусики в сторону, он ласкает мне клитор языком, так что я, прикрыв глаза, начинаю задыхаться, проваливаться в марево экстаза. – Если хочешь…
– Если хочу, чтобы ты прекратил, надо сказать. Правила, бла-бла-бла…
– Но если не хочешь, чтобы я прекращал, – коварно улыбается он, глядя снизу вверх, – тогда смотри.
– Окей, – сглатываю я.
– Хорошая девочка, – выдыхает он. Медленно-медленно, не отводя глаз, опускает голову, находит языком клитор. И стонет прямо в мою влажную разгоряченную плоть. В глазах у него одновременно удовлетворение и жажда, словно он получил что хотел, но ему мало. И будет мало всегда. Я знаю, каково это. У меня самой эта жажда занозой сидит в груди, и ее не вытащить. Я вдруг понимаю, что, решившись на это, отдам, возможно, больше, чем смогу получить. Потому что не знаю, как буду жить, когда все кончится, – а ведь толком еще и не началось.
Хочется прикрыть на миг глаза, но я терплю. Потому что иначе Фионн остановится, а я этого не вынесу. Особенно теперь, когда он, не тратя время на трусики, просто рвет их у меня на бедре. А потом вводит в меня два пальца, и я теку прямо ему в ладонь. Начинает медленно-медленно ими двигать, одновременно дразня языком набухший бугорок. Чуть согнув пальцы внутри, касается точки G, и я всхлипываю, просто растекаюсь по дивану. Вонзаю ногти ему в голову, и он, не отрываясь от меня, одобрительно мычит. Звук вибрирует, приближая меня к пику, с которого я еще не готова сорваться: хочется продлить это безумное удовольствие. Насладиться каждым мгновением, когда он ласкает мне клитор языком, входит в меня пальцами. И смотрит вот так, хищно и жадно.
А потом он втягивает мой бугорок в рот и начинает посасывать. И я, не выдержав, низвергаюсь с головокружительной вершины наслаждения. Выгибаю спину и кричу в голос, одной рукой вцепившись в диванную подушку, а другой – в затылок Фионну, еще крепче вжимая его в себя. Опускаю веки, наплевав на все условия и правила, но он, похоже, решил сжалиться надо мной. Перед глазами вспыхивают и гаснут в темноте звезды, в ушах грохочет кровь. Я обмякаю в руках Фионна, а он не спешит отстраняться, ловя языком мои затихающие судороги. Только убедившись, что я выдохлась и больше не могу, он поднимает голову и высвобождает из меня влажные горячие пальцы.
Несколько долгих секунд слышно только мое прерывистое дыхание. Не открывая глаз, я чувствую, как Фионн снимает мою ногу с плеча. Но не отпускает, а подцепляет еще и под вторую коленку. И рывком поднимает с дивана. Я распахиваю глаза и вижу его взгляд на моих приоткрытых губах. Кажется, вот сейчас он нарушит свое же первое правило и поцелует меня – но нет, он лишь криво усмехается.
– Думаешь, я с тобой закончил?
– Надеюсь, нет.
Усмешка становится совсем развратной. Фионн разворачивается и несет меня по коридору к спальням.
В голове мелькает одна-единственная мысль, непрошеная и тревожная: а вдруг он прав? Вдруг царапина, если ее разбередить, превратится в тяжелую рану?
Но я лишь крепче сжимаю ему шею. Пусть делает со мной все что хочет.