– Тут приперлась девица, вся избитая. С ней какой-то верзила – говорит, твой брат. Отнял у меня костыль! – бурчит Роуз в трубку.
Я барабаню пальцами по столу, расплываясь в улыбке до ушей.
– Пусть скажет свое детское прозвище.
– Он говорит, «назови свое детское прозвище», – обращается Роуз к кому-то рядом. Резкое «нет», которое доносится следом, звучит у меня в ушах прекрасной симфонией.
– Ну и чудно, – шипит девушка, и ее голос сочится угрозой, – значит, отрежу тебе яйца.
Где-то рядом невнятно возмущается Роуэн, его прерывает незнакомый женский голос, усталый и измученный. Незнакомка о чем-то просит, брат обреченно соглашается. Пауза – а потом дружный смех.
– Он Дерьмотряс, – наконец сообщает Роуз, и я, торжествующе хохоча, откидываюсь на спинку кресла. Звук эхом мечется по пустой клинике.
– Это Роуэн, мой братец. Скажи, я буду через пятнадцать минут.
Кладу трубку, отодвигаю документы, с которыми разбирался, выхожу и запираю дверь. Все это время улыбка не сходит у меня с губ. Подходя к дому, вижу рядом незнакомую машину. Еще даже не поднявшись по ступенькам, почти физически ощущаю присутствие брата. Открываю дверь – и вот он, сидит за столом рядом с Роуз. Облегчение разливается по венам, когда он с улыбкой вскидывает голову. Встает, со скрежетом отодвигает стул и подходит ко мне.
– Ну и где тебя носило, паршивец?
– На работе, дурень. Пришлось повозиться с бумажками.
Брат крепко обнимает меня, и в нем чувствуется напряжение. Не то чтобы я верил во всякие там ауры, но буквально вижу, как его ореолом окружает тревога. Мы чуть размыкаем объятья, и он прижимается лбом к моему лбу. Так у нас заведено с самого детства. Потом он отстраняется и смотрит мне в глаза. Первый раз вижу его таким нервным, таким… подавленным. Чуть повернув голову, он смотрит в гостиную. Я тоже.
– Это Слоан.
С дивана глядит черноволосая девушка, прямо посреди лба у нее багровая отметина в форме обувной подошвы. Два полукруглых синяка под глазами странно контрастируют с зеленоватыми радужками и густыми ресницами. Левое плечо заметно опущено, и она зажимает левую руку правой. Девушка наверняка ранена, но я достаточно слышал о ней от Роуэна и понимаю: из всех собравшихся в моем доме она, вероятно, самая опасная. А это кое о чем говорит.
Я направляюсь к дивану, Роуэн за мной. Спиной я чувствую тревогу, которая еще исходит от него. Подходим к Слоан, и брат опускается перед ней на корточки. Она отпускает поврежденную руку, берет его ладонь.
– Я Фионн, – говорю я, и девушка отводит глаза от Роуэна, прерывая этот безмолвный разговор. – Давайте посмотрю плечо.
Сглотнув, Слоан кивает. Морщится от боли, пытаясь приподнять раненую руку. Я ощупываю сустав: вот головка плечевой кости, вот впадина лопатки, вот ее плечевой отросток.
– Как получили травму? – спрашиваю я, осторожно пальпируя отекшую мышцу.
– Упала с крыши.
– Точнее, этот мудак тебя скинул, – ворчит Роуэн.
– Ну, свое он уже получил. А значит, победа засчитывается мне.
– Птичка…
– Смертельные игры потом обсудите, – вклиниваюсь я, – еще что-то есть? Другие травмы?
– Кроме этого? – Роуэн указывает на испятнанное синяками лицо Слоан. Та мрачно глядит на меня. – Нет.
Закончив ощупывать плечо, я чуть сдавливаю с двух сторон ее нос. Но, несмотря на потеки крови, носовые кости вроде бы целые и не смещены.
– Здесь, похоже, все в порядке. Сознание не теряли?
– Разве что на пару минут.
– И ее тошнило, – добавляет Роуэн.
Слоан морщится, щеки слегка розовеют. Но мой брат лишь крепче сжимает ее ладонь.
– Следите за рукой. – Я начинаю водить перед ней поднятым указательным пальцем. Глаза с расширенными зрачками немного не успевают за моими движениями. Возможно, сотрясение мозга. Да она, похоже, и сама уже догадалась.
– Что ж… Не расстраивайтесь, но какое-то время вам не стоит садиться за руль.
– Ясно.
– А как с плечом? – спрашивает Роуэн. Изо всех сил старается не показывать страха, но я-то знаю, как он выглядит в такие моменты. Сотни раз видел у него вот такой затравленный взгляд, видел, как дергается щека. – Надо оперировать?
– Нет, – качаю я головой, и брат не скрывает вздоха облегчения. – В обычных условиях я бы посоветовал поехать в больницу и сделать рентген, чтобы исключить переломы и трещины. Но в вашей ситуации чем меньше народу в курсе, тем лучше, правильно?
Оба кивают. Я перевожу взгляд на Роуз – та наблюдает за нами с угрюмым лицом.
– Поехали ко мне в клинику. Сделаю инъекцию лидокаина в сустав и вправлю плечо. Да, придется потерпеть, зато потом сразу станет гораздо легче.
Стуча костылями, Роуз подходит ближе к дивану.
– У меня есть в запасе несколько рубашек, как раз на тебя. Возьмем с собой парочку, а то вдруг эту срезать придется.
Слоан перестает хмуриться, губы чуть растягиваются в улыбке.
– Спасибо, ты такая добрая!
Кивнув, Роуз похлопывает ее по здоровому плечу, разворачивается и ковыляет к себе в комнату. Слоан глядит ей вслед, пока та не скрывается из виду, потом переводит взгляд на меня. Многое, очень многое я вижу в этом взгляде. Многое она пытается сказать. Ей нравится Роуз, она доверяет Роуз. А вот мне не доверяет. Хотя я дипломированный врач, я спасал жизни и излечивал травмы. А однажды даже принял роды и держал в руках крошечную хрупкую жизнь. Такое ощущение, что зеленоватые глаза Слоан смотрят мне прямо в душу.
Ты живешь во лжи, словно говорят они. И если посмеешь ее обидеть, я тебя убью.
Да ну на фиг. У меня уже паранойя. Ничего подобного эта девица не думает. Да, от ее взгляда становится не по себе – ну еще бы, она ведь убийца! Я уже в курсе: она любит выдавливать у своих жертв глаза и развешивать на паутине из лески. И, если верить моему свихнувшемуся от любви братцу, делает она это, пока жертва еще жива. Конечно, у нее не все дома, но она-то сейчас у меня дома, и я малость нервничаю. Только и всего.
Слоан наконец отводит взгляд, смотрит на мои костяшки, на красные, толком не зажившие ссадины. Потом поднимает глаза на Роуэна, который, похоже, вообще ничего, кроме нее, вокруг не видит. Выразительно косится на мои руки, и я не успеваю их спрятать.
Ну вот, теперь точно готова меня прикончить.
– Чем это ты занимался, братец? – вопрошает Роуэн, ухватив меня за запястье. Сжав кулак, я выдергиваю руку. – Никак поцапался с кем-то? – ухмыляется он.
– Не твое дело.
– Значит, угадал!
Сердито на него зыркнув, я встаю и иду на кухню – просто чтобы сбежать от этих разговоров. Но Роуэн, большой любитель допечь младшего брата, увязывается следом.
– А часом не из-за этой ли мелкой банши?
– Ее зовут Роуз, придурок, – цежу я сквозь зубы, развернувшись к нему. Шагаю вперед, вплотную, но Роуэн не двигается с места. И продолжает улыбаться, словно это все идиотская игра, а он в ней побеждает.
– И опять угадал. Что же такое стряслось?
– Напряги память: десять секунд назад я сказал, что это не твое дело. С тех пор ничего не изменилось!
Роуэн умолкает. Я поворачиваюсь к нему спиной и, открыв кран, подставляю пластиковую бутылку, потом вторую. Наконец он говорит, гораздо мягче и тише, чем я ожидал:
– Она однозначно дала понять: между вами ничего нет. Но непохоже, чтобы ее это радовало. И тут возникает вопрос: а почему ничего нет?
Я выключаю воду, опираюсь руками о края раковины.
– Роуэн…
– И только попробуй сказать «из-за Клэр» – получишь по шее!
– Не из-за Клэр, – выдыхаю я, резко оборачиваясь. Ухмылка у брата по-прежнему издевательская, но в глазах искреннее беспокойство. – Из-за себя.
Улыбка тут же сползает с его лица.
– И что же с тобой не так? – подозрительно щурится он.
– Во-первых, я ее лечащий врач.
– Ну и круто. Запретный плод в десять раз слаще.
Я со стоном прикрываю глаза рукой.
– Да я не хочу… Не могу… Не готов вступать в отношения.
– А кто тебя просит, бестолочь ты эдакая? Просто кончай загонять себя в угол. Надо же когда-то и развлекаться.
– Воспользоваться ею для развлечения? Ну уж нет!
– А кто говорит «воспользоваться»? Она уже большая девочка и, возможно, тоже не против поразвлечься. Тебе такое приходило в голову?
Хочется сказать «нет, не приходило» – но штука в том, что приходило, и не раз. А если честно, я с утра до ночи только об этом и думаю. Представляю, как было бы классно ничего не усложнять, ничем себя не связывать, отбросить эталон, которого все труднее придерживаться. А просто быть рядом с кем-то здесь и сейчас – и не думать о будущем. Не переживать, что за все эти годы так и не смог впихнуть себя в чуждые рамки. Стать другим.
Я уже готовлюсь объяснять Роуэну, почему бездействую, однако тут все жалкие аргументы вылетают из головы. «Тук, тук, тук», – стучит по полу коридора костыль. Роуз выходит в гостиную, ковыляет к нам в кухню. Брат успевает лишь сочувственно глянуть на меня и прижать к себе. Я вздыхаю.
– Ну хоть попробуй, – шепчет он мне на ухо. – Ты дурень, конечно, но хороший и добрый. Заслуживаешь немножко радости в этой жизни. Да и мелкая банши мне нравится.
Хлопнув меня по спине, он разворачивается и идет обратно в гостиную. По пути оглядывается через плечо и широко улыбается. Но я уже не обращаю внимания: Роуз как магнитом притягивает меня к себе. Вот она подошла и стоит прямо передо мной, мило улыбаясь. Темные глаза мягко сияют. На перекладине костыля висят три мятые рубашки.
– Скажи, если понадобится помощь.
Как бы в обморок не упала, когда буду вправлять Слоан плечо, думаю я. И все же киваю.
– Поможешь Роуэну ее отвлечь, если понадобится?
– Ага, – соглашается Роуз, глядя, как брат придерживает Слоан, когда она поднимается. Тревога прямо волнами исходит от него. – А то ее типа парень мельтешит, как обезьяна на колоснике.
– Типа парень… что делает?
– А, забей, – отмахивается Роуз и, мимолетно улыбнувшись, направляется к выходу. Мы с ней садимся в мою машину, а Роуэн с подругой – в свою арендованную.
Добравшись до клиники, я первым делом ввожу Слоан лидокаин в сустав. И через пятнадцать минут начинаю вправлять кость. Медленно, не торопясь, чтобы ушло мышечное напряжение и хоть немного утихла боль. Роуэн все время держит ее за здоровую руку. Напоминает, что надо дышать ровно. Твердит, какая она храбрая, выносливая и сильная. Не знаю, слышит ли она его, – глаза у нее зажмурены, зубы мучительно стиснуты. Наконец сустав встает куда надо, и девушка глубоко, прерывисто вздыхает. Роуэн прижимается лбом к ее виску, а я смотрю на Роуз: сидя в углу смотровой, она не сводит глаз с нашей парочки. И явно чувствует на себе мой взгляд.
Мы дали Слоан немного передохнуть, она приняла обезболивающее, и Роуз помогает ей надеть чистую рубашку и легинсы. Потом я аккуратно укладываю ее руку в перевязь, и мы едем домой.
По пути оба молчим. Почти не разговариваем и за ужином. С Роуэном и Слоан болтаем, а вот друг с другом – нет. Даже когда Слоан заявляет, что вымоталась и хочет спать. Роуэн почти сразу уходит помочь ей устроиться во второй гостевой спальне, где они будут ночевать. И между нами опять разливается напряжение, которое я не могу толком объяснить. Может, это просто инстинкт и мы так взвинчены оттого, что под одной крышей собралось слишком много высших хищников? Или нам попросту неловко находиться рядом с мужчиной и женщиной, которые понемногу влюбляются друг в друга и только что это поняли? Но дело в другом, и я это прекрасно знаю. Хочу большего, чем могу себе позволить, – как тут не напрягаться?
Скоро полночь, а сна ни в одном глазу. Покоя мне не дают голоса из дальней гостевой комнаты, где ночуют Роуэн и Слоан. Слов не разобрать, но тон не оставляет никаких сомнений. В нем слышится желание, отчаянная жажда. Потом доносится короткий смешок. Через тонкие стены отчетливо слышен скрип кровати. И почти сразу – громкий стон Слоан.
– Чтоб. Я. Сдох! – мычу я в подушку.
Это продолжается часами. Я пытаюсь уснуть с наушниками, включив фоном белый шум. Но никакой белый шум не способен приглушить громкие вскрики, что время от времени доносятся из гостевой комнаты. Богом клянусь, никогда мне так не хотелось пришибить любимого братца. И почти уверен – он это нарочно, чтобы поглумиться над моим добровольным целибатом. Сам сказал сегодня «надо же когда-то и развлекаться».
А может, он прав? Что плохого в желании завести легкую интрижку, если Роуз тоже хочет? Просто не будем друг другу ничего обещать и посмотрим, что получится. И потом, она ведь все равно не останется со мной. Долечится и вернется в свой цирк.
Наконец становится тихо. Сев на кровати, я вынимаю наушники. Встаю и выхожу в коридор, словно под властью неведомой силы, которой не могу сопротивляться. И останавливаюсь только перед дверью Роуз. Стиснув пальцами ручку, прижимаюсь лбом к гладкой поверхности и заношу кулак, чтобы постучать. Уже почти чувствую костяшками гладкое дерево…
Медленно-медленно выдыхаю и по одному разгибаю пальцы. А потом возвращаюсь к себе, ложусь и пялюсь в темный потолок.
И впервые задаю себе вопрос: а что будет, если я перестану лезть вон из кожи, пытаясь стать другим?