Фионн сидит в кресле, на коленях у него пакет овощных хрустиков отвратного вида. Приткнув рядом недовязанное покрывало и положив ноги на пуфик, он смотрит в экран – по телику идет любовное реалити-шоу. Шорты у него чуть выше колена, но он так сел, что они еще задрались… С каких это пор я любуюсь мужскими ногами? Да вот с этих самых, похоже. Мускулистые, загорелые, и волосков на коже не много и не мало, а в самый раз. Они выгорели на солнце добела – немудрено, если учесть, сколько он бегает. Как хочется их погладить… Но я, конечно, сдерживаюсь. А еще хочется сказать, что он сейчас чертовски сексуален: сидит с пряжей на коленях и даже не скрывает, что наслаждается шоу не меньше меня. С чего я решила, что это сексуально? Понятия не имею. Но все равно пялюсь.
– Ну, пусть только Вэл и Митчелл попробуют проиграть! – ворчит Фионн, когда на экране появляется его любимая парочка.
Я прячу усмешку, прикидываясь, что с головой ушла в вязание. Думаю, это все-таки будут секс-качели, потому что… а почему бы нет? На днях звонила Сандра и сообщила, что ее муж уже мастерит каркас. Правда, с сексом у меня нынче такой швах, что вряд ли этим качелям светит частое использование.
– Не-а, наверное, Дени и Ренегат выиграют.
– Ренегат! – фыркает Фионн. – Что за дурацкое имя?
– Псевдоним такой.
– Ну вот! За одно это уже должен проиграть!
– Можешь беситься сколько влезет, док, но я думаю, он победит.
Фионн свирепо зыркает на меня, и я хихикаю. Как же мне нравится, когда его голубые глаза угрожающе темнеют. Я знаю, где-то в их глубине прячется хищный зверь. И живо представляю, как Фионн иногда выпускает его погулять. Как этот зверь преследует меня, ловит, валит на землю. Сдирает с меня одежду и…
Его телефон на столе издает странный незнакомый звук: пришло уведомление. Схватив его, Фионн смотрит на экран и хмурится. А потом вскакивает с перекошенным лицом, рассыпая по полу свои хрустики.
– Барбара, дрянь такая! – рычит он.
Дотянувшись до костыля, я опираюсь на него и тоже встаю.
– Дрянь! Спустим с нее шкуру! – Я выхватываю нож из ножен за спиной. – А кто такая Барбара?
– Енотиха.
Я удивленно моргаю. Сунув телефон в карман, Фионн идет к столу за ключами от машины.
– Ну не-ет! – тяну я. – Не надо спускать шкуру! Судя по твоим рассказам, она такая милая!
– Да ни черта, особенно когда лазит в шкаф с медикаментами. Или пробирается в комнату отдыха. Да куда угодно.
Фионн уже у двери. Распахнув ее, оглядывается на меня через плечо.
– Ну, идешь или как?
Он улыбается – лучезарно, очаровательно и, может быть, даже чуточку безумно. И от этой улыбки у меня внутри словно свет разливается. Спрятав нож в ножны, я хватаю второй костыль и ковыляю к нему. Улыбка становится еще притягательнее, хотя, казалось бы, уже некуда. Я бочком прохожу мимо, переступаю порог и оказываюсь на крыльце. Делаю шаг к ступенькам, и вдруг сильная рука обхватывает мою талию. Фионн несет меня вниз и ставит на ноги только возле самой машины.
– Да, на вид милая, – говорит он, усаживая меня внутрь, – но внешность обманчива. Чтобы получить свое, она кому угодно лицо в клочья раздерет. – Он осторожно устраивает внизу мою загипсованную ногу. Я изображаю озорную улыбку, стараясь не думать, что он чувствует, таская меня туда-сюда с такой легкостью. И как эти пальцы до синяков стиснули бы мне бедра.
– Это ты про меня или про енотиху?
– Про обеих, – фыркает он, – так что, думаю, вы будете на равных.
Бросив костыли на заднее сиденье, Фионн обегает машину, садится за руль. Едва включив двигатель, дает задний ход и, взвизгнув колесами, резко выруливает на шоссе.
– А почему вдруг Барбара? С чего ты ее так назвал? – интересуюсь я. Мы сворачиваем на Мейн-роуд.
– Да просто от балды, если честно. Но ей, по-моему, подходит.
– Есть догадки, как она пробирается внутрь?
– По волшебству, не иначе.
Навстречу едут две патрульные машины. Они проносятся мимо, а мы сворачиваем с Мейн-стрит на Стенли-драйв, где находится клиника. Вывернувшись назад, я провожаю копов взглядом.
– Похоже, начали поиски Эрика на Гумбольдт-Лейк, – говорит Фионн. – Я слышал, там он больше всего любил рыбачить.
Я сглатываю.
– Где слышал?
– В клинике. Вчера приходил один из добровольцев поисковой группы.
Я и не глядя чувствую, как Фионн сверлит глазами мой профиль.
– А что? – спрашивает он. – Что-то не так?
– Продавец в «Шайртоне» видел, как мы с Эриком говорили. Я тогда купила нож, а Эрик патроны. Старик отлично знал, что на рыбалку этот парень не собирается.
– А, Джеральд. Я его знаю. – Фионн внезапно накрывает мою руку теплой ладонью. Я вглядываюсь ему в лицо, и он отрывает взгляд от дороги, косится на меня. – Если б хотел, он бы уже рассказал кому надо. Но из всех, кто может протянуть ниточку между тобой и Эриком, Джеральд последний, кто пойдет в полицию. Он в ладах с законом, однако не питает большой любви к его служителям. Все будет в порядке.
Я усаживаюсь ровно. Местность успела изучить неплохо, поэтому знаю: Гумбольдт-Лейк в двадцати милях от Хартфорда, в противоположную сторону от Уэйберна. А значит, от реки Платт, на дне которой упокоился Эрик, его отделяют миль сорок, а то и пятьдесят.
Мы паркуемся возле клиники. Порция адреналина, что выплеснулась при появлении копов, успела рассеяться. Может, конечно, это ложное чувство безопасности, но мне как-то легче от мысли, что они настолько промахнулись с местом поисков. А вот Фионну легче явно не стало. Слишком уж тревожно он хмурится, оглядываясь назад, после того как захлопнул дверцу машины. Будто опасается, что из-за угла сейчас вывернет авто с мигалкой. Обойдя пикап, открывает мне дверь, помогает выйти. От улыбки, которой он пару минут назад сверкал при выходе из дома, осталась бледная тень.
– Не бойся, – говорит он. – Эрика будет непросто найти, никто ведь не знает, что он ехал охотиться, а не рыбачить. А даже если б знали, что с того? Мало ли куда он мог отправиться.
– Я и не боюсь.
А стоило бы. И Фионн, я уверена, тоже так думает. Но чувствую, что поступила правильно, и неважно, что будет дальше, какие последствия меня ждут. Иногда, правда, кажется, что «правильно» не значит «хорошо». А «неправильно» – не всегда «плохо». Еще до прихода в «Сильверию» я задавалась вопросом, что за люди придумали расчертить нашу жизнь такими границами и кому они выгодны. Ибо чем больше встречаю женщин вроде меня, тем больше убеждаюсь: нас эти правила не учитывают.
Коротко кивнув, Фионн отдает мне костыли и берет с заднего сиденья рюкзак. Уже у самой двери достает телефон, чтобы отключить через приложение сигнализацию, и начинает проверять внутренние камеры наблюдения.
– Что-то ее не видать. – Вынув ключ, он открывает дверь.
– А черный ход есть? – спрашиваю я, и он кивает. – Давай ключ, я пойду оттуда. Зажмем ее в клещи. И вообще, может, нам повезло и она уже сбежала?
Недоверчиво глянув, Фионн кладет ключ мне в ладонь и, скинув с плеча рюкзак, принимается там рыться. Наконец достает пару садовых перчаток.
– Она там, уж поверь. Затаилась и ждет нас.
– Ну ладно, – передергиваю я плечами, – что насчет спецсвязи?
Фионн молча щурится и в довесок к перчаткам выдает пляжное полотенце.
– А где рация? Бронежилет? Лазерное оружие? Уж его-то ты взял, а? Или мы пойдем на енота-террориста с одним полотенцем?
Фионн натягивает перчатки и глубоко вздыхает.
– Просто будь осторожна.
– Есть, сэр.
Он преувеличенно громко вздыхает, и я ухмыляюсь. Прячу ключ в карман и тоже надеваю перчатки. Повесив полотенце на плечо, иду вокруг клиники к черному ходу. По пути отмечаю все места, где Барбара могла проникнуть внутрь. Особенно перспективно выглядит вентиляционное окошко возле самого конька крыши. Решетка на месте, но я готова спорить на деньги: енотиха как-то умудрилась просочиться именно здесь.
– Ты, Барбара, конечно, ловкая, – бурчу я под нос, отпирая дверь, – но до нас, циркачей, тебе далеко.
Переступив порог, окунаюсь в прохладный от кондиционера воздух и с тихим щелчком прикрываю дверь. На складе расходников, где я оказалась, тихо и сумрачно. Справа от меня стеллажи с коробками канцтоваров и резиновых перчаток, респираторов и бумажных полотенец. А слева начинается темный коридор – наверняка ведет к смотровым.
– Марко! – кричу я, включая свет. Прислонив костыли к стене, начинаю двигать туда-сюда коробки на стеллаже, слегка опасаясь, что Барбара выскочит с какой-нибудь полки и вцепится мне в лицо. – Марко!
В кармане жужжит телефон, и я, сняв перчатку, достаю его.
Поло.
Тише, она может услышать.
Расслабься, МакМачо. А то психуешь, как шапитмейстер в ветродуй.
…
Не понял, как кто?
Ну, мастер по шапито! Когда гроза и их сдувает.
Не сильно помогло, но это терпит. Главное, НЕ ДАЙ ЕЙ ПОЧУЯТЬ СТРАХ! Иначе совсем взбесится.
Улыбнувшись, я пихаю телефон обратно, беру костыли и ковыляю к коридору. И тут слышу шорох. Ускоряю шаг и на входе в коридор встречаюсь взглядом с Барбарой.
Енотиха стоит на задних лапках. Мы обе замираем. Она глядит оценивающе – прикидывает, выйдет ли победительницей из возможной драки. А потом, не сводя с меня черных глаз-бусинок и прижав к груди передние лапки, все так же на задних семенит в дальнюю комнату.
– Обалдеть! Стремно, но так мило. Барбара, а ну вернись!
В ответ доносится щебечущий писк. Я спешу на звук, но чуть не падаю: полотенце соскользнуло и намоталось на костыль. Вот впереди тихо цокнули по металлу коготки. Еле удержав равновесие, я все-таки вхожу в темный проем, но здесь уже повисла зловещая тишина. Щелкаю выключателем и осматриваюсь – это в комнате отдыха для персонала. Барбары не видно.
– Да что ж такое… Док! Док!
В коридоре раздаются торопливые шаги Фионна. Он вбегает и резко останавливается у меня за спиной.
– Роуз, нет! – умоляюще шепчет он. – Она же идет на звук!
Круто развернувшись к нему лицом, я закатываю глаза.
– Тебя послушать, это какой-то велоцираптор, а не…
– Пригнись!!!
Я резко оборачиваюсь, и вовремя: с ближайшего стеллажа мне в лицо летит злобный меховой шар. Уронив костыли, прикрываю голову. Крутанувшись на здоровой ноге, вижу, как Барбара вцепляется в лицо Фионну. И набрасываю на нее полотенце.
– Ну зачем? – стенает шевелящийся клубок.
– Прости, док! Я не хотела, – извиняюсь я. Не очень искренне, потому что меня душит смех. Крепко хватаю Барбару (надеюсь!) за загривок, Фионн сдавленно ругается с сильным ирландским акцентом. Я наконец отцепляю енотиху, и он, пошатываясь, отходит назад. Волосы взлохмачены, на шее алеет сетка царапин.
– Ты что творишь?
– Но сработало же, – пожимаю я плечами. Барбара дергается, пытаясь вывернуться. – Вот, пожалуйста.
– Ну все, теперь колоть сыворотку от бешенства.
Я разворачиваю злюку мордочкой к себе. Она верещит, извивается и машет лапами, норовя полоснуть меня когтями по лицу.
– Э-э-э… да она вроде не похожа на бешеную. Хотя я ни черта не разбираюсь в енотах.
– Нет уж, – ворчит Фионн, сурово зыркнув на меня. – Я не собираюсь рисковать, чтобы потом брехать на собственную тень.
Енотиха рычит, и взгляд Фионна из сердитого становится тревожным. Он явно не может больше злиться. – Давай я ее заберу.
– Не, я нормально держу, крепко. А если передавать, наша заложница точно попробует вырваться. Она девушка с характером, – улыбаюсь я, и Барбара поддакивает сердитым тявканьем. – Дай лучше костыль и сунь мне в карман этот твой сухой паек, – киваю я на корзинку с вкусняшками. Полезными, у Фионна иначе не бывает. – Выпущу ее через черный ход, а ты пока займись своими боевыми ранами.
– Уверена? – сводит брови Фионн.
– Это самое малое, что я могу сделать. Ты же принял удар бешеного енота, который предназначался мне.
Не сдержав смешок, он снимает перчатки и бросает на стол. Берет из корзинки один пакетик с орешками и изюмом, оттягивает мне пальцем карман. Нет, Фионн Кейн не флиртует со мной. Точнее, изо всех сил пытается не флиртовать. Но, опуская пакетик в карман, неотрывно смотрит мне в глаза. И говорит:
– Ну, выбора у меня особо не было. Но за тебя, Роуз Эванс, я готов подставить лицо любому еноту.
Я улыбаюсь краснея. Фионн явно наслаждается: чуть опускает взгляд и теперь смотрит на мои губы. Потом наклоняется подобрать с пола костыль. А может, подколоть его? Задать парочку вопросов и посмотреть на реакцию? Но я не успеваю: в парадную дверь трижды громко стучат.
Фионн хлопает себя по карманам, косится на дверь, и озорные искорки у него в глазах гаснут.
– Вот черт, телефон на стойке забыл. Кого это принесло, интересно?
– За Барбару не волнуйся, я ее держу. И за меня тоже, все будет в порядке. Иди.
Он скептически оглядывает меня. В дверь снова стучат. Неуверенно кивнув друг другу, мы расходимся: он идет к двери, а я ковыляю к черному ходу на одном костыле – в другой руке извивается осатанелая мусорная панда. Выйдя наружу, плотно закрываю за собой дверь и прислоняю к ней костыль. Освободившейся рукой достаю из кармана пакетик. Разорвав его зубами, сыплю содержимое на бетонную дорожку. И только потом опускаю Барбару на землю, отгораживаясь полотенцем: не бог весть какая защита, но вдруг она кинется назад и вцепится мне в ногу? Барбаре это явно тоже пришло в голову, так что я шугаю ее в сторону еды. Последний раз свирепо на меня зыркнув, енотиха начинает собирать изюмины и орехи своими проворными лапками.
– Такая милая – и такая кровожадная, – замечаю я, пряча перчатки в задний карман. – А знаешь, Барбара, мы с тобой и правда родственные души.
Она в ответ злобно рычит.
– Ну, приятного тебе аппетита. И имей в виду: я обязательно расскажу доктору МакМачо, что ты лазишь через вентиляцию. Это будет расплата за твою черную неблагодарность. Ладно, ладно, – вздыхаю я, поймав взгляд черных глазок-бусинок, – не сдам тебя. Но в следующий раз веди себя прилично!
Оставив сварливую зверушку трапезничать, я беру костыль и захожу обратно. И где-то на середине коридора встаю как вкопанная: пришла эсэмэска от Фионна:
Спрячься.
Я едва успеваю шмыгнуть в какую-то дверь – похоже, в кабинет Фионна. В коридоре щелкает выключатель, в приемной грохочет чей-то голос. Очень знакомый.
– Простите, доктор Кейн. Я в курсе, что уже закрыто, но увидел ваше авто у входа. Да и свет в окнах горел, вот я и решил постучаться. Глаз побаливает, так, может, выручите и глянете по-быстрому? А то неохота тащиться в Уэйберн.
– Конечно, мистер Крэнвелл. – Голос у Фионна напряженный, отрывистый. – Пойдемте во вторую смотровую.
Я тихо сижу в темноте, дожидаясь, пока Фионн с Крэнвеллом зайдут в кабинет напротив. Рука скользит за спину, медленно тянет клинок из ножен.
– Итак, что с вами случилось? – спрашивает Фионн. Шуршит одноразовая простыня, скрипит под тяжестью Мэтта кушетка.
– Долгая история, доктор Кейн, да и не слишком любопытная. Пара-тройка шпажек для коктейля воткнулась в глаз.
– Как по мне, весьма любопытно. Точно не хотите рассказать?
Мэтт хрипло усмехается, и по шее у меня бегут мурашки, поднимая дыбом тонкие волоски.
– Как-нибудь в другой раз.
Фионн задумчиво хмыкает, и становится тихо. Я словно вижу, как он снимает с лица Крэнвелла наглазник и осматривает заживающую рану.
– Давно получили травму? – спрашивает он, хотя и так знает.
– Почти три недели назад.
– И боль сохраняется?
– Да.
Я крепче стискиваю рукоять ножа. Это короткое «да» – наглая ложь. Уж я бы показала ему, что такое настоящая боль! Вырезала бы другой глаз, заставила бы молить о пощаде. Заблевала бы в процессе все вокруг? Будем честны: да. И оно бы того стоило.
– Как ваше хозяйство? – продолжает задавать вопросы Фионн, вырывая меня из омута преступных мыслей. – Как супруга, как дети?
– Да все по-прежнему, – отвечает Мэтт, и в его благодушном голосе сквозят нотки мрачного торжества. Словно это тонкая шутка, понятная ему одному. – А вы как? Что нового и интересного в жизни доктора Фионна Кейна?
– Тоже ничего, – профессионально бесстрастным тоном бросает Фионн. Мэтт усмехается, и от этого звука сводит живот. Не знаю, чего хочу больше: выскочить из укрытия и полоснуть этого урода прямо по горлу – или сбежать, отыскать мусорную панду Барбару и спрятаться в ее логове.
– Так уж и ничего? А я слыхал, у вас в доме живет… гостья. Не местная, откуда-то издалека. Девица со сломанной ногой.
– Быстро же в маленьких городках расходятся слухи.
– И что же за беда с ней приключилась, раз вы ее приютили?
– Мистер Крэнвелл, – вздыхает Фионн, – как вы знаете, я не вправе ни с кем обсуждать пациентов.
– Да я ж не выспрашиваю о ее здоровье. Просто интересно, как эта девица у вас очутилась.
– Ну, без нее я не собираюсь ничего сообщать человеку, которого она никогда не видела, – говорит Фионн. Повисает тишина. Я представляю, как он сверлит Крэнвелла взглядом. Острым и пронзительным, как сверкающие грани драгоценного камня, такие прекрасные, но способные пустить кровь. Я отлично знаю этот его взгляд. – Было бы непрофессионально с моей стороны, верно?
– Ну да, конечно, вы правы, – якобы сдается Мэтт, – но я ведь о вас забочусь! Хочу убедиться, что вы не нажили себе проблем.
– Каких проблем?
– Никогда ведь не знаешь, с кем связался. А от этих приезжих одни неприятности.
– Да и местные не лучше, согласны?
С Фионном я общаюсь уже долго, но такого тона не слышала от него никогда. Вроде и слова простые, незатейливые, и голос звучит холодно, пугающе спокойно. Но под этим спокойствием кроется смертельная угроза. И предупреждение: держись подальше. А не то…
Даже не видя лиц, я чувствую: напряжение между ними вот-вот начнет искрить. Пелена неприятной тишины окутывает все вокруг, такая плотная, что ее можно резать вот этим самым ножом.
– Вы хорошо восстанавливаетесь после операции, – наконец говорит Фионн. Голос все такой же холодный, однако опасность в нем уже не сквозит. – Нет ни отека, ни воспаления. Выпишу вам трамадол.
– Не стоит, доктор Кейн, – отвечает Мэтт, – мне нужна ясная голова. Сами понимаете, горячая пора и все такое. Надо сохранять бодрость. И быть начеку.
Фионн молчит. Я представляю, как он любезно кивает Мэтту, оценивающе глядя на него. Не говорит и не делает лишнего, держится отстраненно. Предельно собранно и спокойно, хотя под холодной маской в нем кипит гнев. У его натуры явно есть другая сторона, скрытая глубоко-глубоко, куда мне нет доступа. И вот теперь буквально чувствую ее – в самом воздухе, будто терпкий мускусный аромат.
За дверью слышатся шаги, и я отступаю дальше, вглубь темного кабинета. Прямо на меня с фотографии смотрит Фионн и еще двое мужчин с похожими лицами. Те же темные волосы, высокие скулы, сияющие улыбки. Оттенок голубых глаз у каждого свой, у Фионна – самые светлые. Они обнимают друг друга за плечи. Это его братья из Бостона, Лахлан и Роуэн, он о них почти не рассказывал. От входной двери долетают обрывки слов: Фионн и Мэтт прощаются. Я подхожу чуть ближе, рассматриваю фото. Даже сейчас, на застывшей во времени картинке, видно, каким счастьем лучатся эти трое, как любят друг друга. А Фионн решил расстаться с братьями, покинуть дом и уехал так далеко с одной лишь целью: исцелить разбитое сердце. И, может быть, запрятать поглубже ту часть себя, которую не хочет никому показывать.
Что, если я рушу его убежище?
Хлопает, закрываясь, парадная дверь, Фионн идет обратно. Еще в кабинете я ловлю себя на том, что узнаю его по шагам. Он подходит и останавливается, я пытаюсь выдавить улыбку. Но чувство вины уже начинает точить мне сердце, прогрызать в нем дырочку.
– Ты в порядке? – хмурится он, пристально глядя мне в глаза.
– Да, а ты?
Не знаю, каких слов я от него ждала. Но вот объятий не ожидала точно.
А он прижимает меня к себе, словно защищая. Оберегая. Я в таком шоке, что лишь через несколько мгновений обнимаю его в ответ. И сразу чувствую, как под ухом бешено колотится его сердце. Фионн понемногу расслабляется, он словно и не понимал, как ему самому был нужен этот жест. Сердце щемит, и я чуть крепче сжимаю его в объятьях, чуть сильнее приникаю лицом к груди. Закрываю глаза и вдыхаю его запах: шалфей и что-то цитрусовое, нагретое солнцем. Еще чуточку отдает енотом – ну и пусть. Я улыбаюсь краешком губ.
Мы все стоим и стоим не шевелясь. А когда наконец отрываемся друг от друга, Фионн первым делом выглядывает за дверь – убедиться, что Мэтт уехал. И только потом манит меня к выходу и усаживает, как обычно, в машину. Дома нервничает, не хочет оставлять одну. Приходится раз пять или шесть повторить, что со мной все хорошо, и он наконец уезжает в больницу делать первый укол от бешенства.
И только вечером, лежа в постели и пялясь в темноту, я кое о чем вспоминаю.
Он ведь так и не ответил на мой вопрос.
И я не знаю, действительно ли он в порядке.