В жизни не думал, что вязание крючком успокаивает и помогает собраться с мыслями. И вот пожалуйста.
Братья наверняка животы бы надорвали, узнай они, что субботним вечером я засел у себя в комнате, как отшельник, и вяжу гребаное покрывало. Но я уверен, они точно так же стебутся над моей «спортивной манией», или, как говорит Лахлан, «бзиком доктора Качка». А Роуэн еще полез бы с тупыми советами. Или того хуже, сам бы научился вязать крючком, чтобы преподнести мне на день рождения мужское бикини собственной работы. Лахлан-то просто ворчливый засранец, а вот Роуэн – чертов псих и реально готов на все, чтобы получить желаемое или доказать свою правоту. Способен сотворить любую дичь, сколь угодно бредовую. А уж вместе они сущее бедствие – и издевались бы вечно, если б только узнали в подробностях, как у меня нынче дела.
Особенно если б увидели, как самая прекрасная – и, надо признать, опасная – женщина из всех, кого я знаю, спит сейчас в комнате напротив. А я, вместо того чтобы действовать, изо всех сил пытаюсь ее избегать.
И ладно бы еще получалось…
Даже на работе, на пробежке или в зале Роуз не идет из головы. То и дело я слышу ее голос – тот умоляющий, отчаянный шепот, что колючкой засел в памяти: помогите. Или вижу ее лицо – например, когда открыл перед ней дверь автодома. Она узнала меня, и солнце зажгло огоньки в темных глазах. Я переехал сюда, в Хартфорд, чтобы сбежать от всего, что делало меня слабым, заставляло снова и снова копаться в самых потаенных и темных закоулках мозга. А Роуз с первой минуты проникла туда и по кирпичикам разбирает выстроенную мной стену.
Но беспокоюсь я не за себя – за нее.
Опустив на колени недовязанное покрывало, оглядываю комнату. Простенькая мебель. Посредственные картины. Безликие детали интерьера, унылые и банальные. Ни одна из них не вызовет особых эмоций – и не всколыхнет тревоги. Не заставит подумать: это собственность типа, который вчера помог убийце спрятать труп. Или: хозяин этой штуки хотел забить фермера до смерти гаечным ключом. И уж точно не закричит: «Мой владелец убил собственного отца, и никто не знает, что это сделал он!»
Отложив покрывало, я упираю локти в колени, прикрываю ладонями глаза. Словно так можно загнать лишние мысли туда, откуда они явились.
Но они не уходят.
До сих пор прямо вижу, как отец беснуется в алкогольно-наркотическом угаре. И помню жгучую досаду, когда он таки вернулся после недельного отсутствия. За эти благословенные дни я почти поверил, что логичным итогом его дерьмовой жизни стала смерть от чужих рук. В конце концов, это ведь я разнюхал, кому именно он задолжал. У кого воровал. И именно я подумал: если шепнуть Майесам, кто спер их деньги, они разберутся с ним раз навсегда. Дни шли, он не возвращался, и я понимал: человек, который сдал собственного отца, должен испытывать совсем другие эмоции. А я чувствовал облегчение. И даже гордость. Никто, черт побери, теперь не мог меня обидеть!
Но я был всего лишь ребенком.
И недооценивал папашину способность выходить сухим из воды. Все надежды, весь покой, что пустили корни в моей душе, развеялись как дым субботним вечером, когда он все-таки явился. Сквернословя, хотя лыка не вязал, он загнал моего старшего брата Роуэна на кухню нашего дома в Слайго и стал требовать пожрать. А когда Роуэн отказался готовить, ударил его наотмашь по лицу. Я рванулся на помощь, но отец отшвырнул меня к кухонному столу и так приложил головой о шкаф, что искры из глаз посыпались. Но я успел увидеть, как глаза брата почернели от злости. Как он переглянулся с Лахланом, застывшим со сжатыми кулаками посреди гостиной. Этим беглым взглядом он словно передал какой-то тайный сигнал. Еще в начале скандала я, улучив момент, стянул со стола нож. И когда братья полезли в драку, которая в итоге стоила Коллуму Кейну его жалкой жизни, в голове путеводным маяком сияло лишь одно слово. Наконец-то, думал я. Наконец-то.
До сих пор помню этот всплеск адреналина. Помню, как надеялся, что все, конец. Не просто надеялся – знал, чувствовал всей плотью и кровью, каждой клеточкой.
И с того момента каждый день старался доказать, что на самом деле я совсем другой. Хотел стать достойным своих братьев, их любви и самопожертвования. Хотел искупить вину в смерти отца, о которой братья даже не знали. Долго хотел, а вчера… наверное, попросту сдался.
Глубоко вздохнув, я смотрю на часы. Половина двенадцатого. Эрик Донован мертв уже больше суток. Очень скоро его объявят пропавшим без вести, если уже не объявили. Ночной ливень наверняка смыл следы обеих машин, да и вряд ли кто-то станет осматривать голую равнину. Пикап Эрика покоится под толщей мутной воды. И если нам повезет, его не найдут никогда. Нормального человека должна в таких обстоятельствах мучить совесть, правда же?
А меня не мучает.
Вот поэтому я избегаю эту девушку в комнате напротив. Да, я знаю, что она сделала, но боюсь не ее, а за нее.
С этой мыслью я убираю покрывало в сумку и ложусь в постель. Нужно поспать… Угрызений совести по-прежнему нет. Вместо них в сонной голове крутятся вопросы без ответов. Что, если все эти годы я пытался развить в себе добродетель, которой никогда и не было? И на самом деле я такое же чудовище, как мой родитель?
Наутро я просыпаюсь, стряхиваю остатки муторного сна. Роуз либо еще спит, либо куда-то вышла. То и другое на нее не похоже. Обычно она в шесть утра уже на ногах, встает всегда раньше меня, если только я не работаю в утреннюю смену. Я успел привыкнуть к ароматам вафель с кленовым сиропом и жареного бекона, которые наполняют кухню по утрам. Она каждый раз готовит на двоих, но я предпочитаю коктейль с пробиотиком. И все равно, очень вкусно пахнет. Так уютно и по-домашнему. И Роуз, похоже, нравится сидеть по утрам на кухне, болтать со мной, хотя я стараюсь отвечать односложно. Иногда она раскладывает карты и подолгу вглядывается в них, нахмурив брови. Задумчиво крутит на палец челку, пытаясь истолковать сложный расклад. Когда удается, шепчет «та-дам», прищелкивая пальцами. Иногда фальшиво мурлычет какую-то мелодию. Иногда разговаривает со своей колодой. А временами ловит мой взгляд и ухмыляется. Будто знает, что я пялюсь на нее, как недотраханный затворник… Хотя почему «как»? Я стараюсь держаться в стороне, оставаться холодным профессионалом. А сам словно попал на ее орбиту, и мощная гравитация тянет меня все ближе. И теперь вот пытаюсь уловить эту тягу, стоя под ее дверью, как долбаный извращенец. Но ничего не чувствую.
Решившись, стучу в дверь костяшками пальцев. Сначала легонько, потом, не дождавшись ответа, громче.
– Роуз?
Плюнув на здравый смысл, я открываю дверь. И словно оказываюсь в чьем-то чужом доме.
Кровать аккуратно застелена покрывалом, которое я купил. В изголовье лежат желтые подушки. Кроме них появились и новые, как минимум штук шесть – в цветочек, горошек и полосочку. Все разные, но почему-то сочетаются между собой. На прикроватной тумбочке фото в рамках и всякие безделушки. На комоде прислоненная к стене картина – не помню, чтобы у меня такая была. И растения. Множество растений повсюду. Монстера на тумбочке. Плющ на книжной полке. Орхидеи на подоконнике. С карниза свисают три кашпо с хлорофитумом. Всего за несколько дней Роуз умудрилась превратить унылую безликую комнату в настоящий уютный дом – а я и понятия не имел.
И вот тут возникает много вопросов. Очень много. Например, где она раздобыла все эти растения? И когда успела? А главное, каким образом? Сама точно бы не справилась. Кто помог?
И куда она делась, черт возьми? И с какой стати я так дергаюсь?
Я смотрю на ряд горшков на комоде. Около них ступка с пестиком, внутри видны темно-красные потеки. В первом горшке растет что-то незнакомое. У него мелкие фиолетовые цветы и блестящие темные ягоды. Дальше какой-то кустик цветет бледно-розовыми звездочками. У следующего растения длинный прямой стебель, усыпанный шлемовидными цветами. Вот это я уже знаю. Аконит, или борец. Смертельно ядовитая штука.
Подхожу ближе к тумбочке, наклоняюсь рассмотреть фотографии. Вот Роуз еще подросток, стоит между двумя мальчишками. На ней мотоциклетный шлем. Вот она чуть постарше, обнимает за плечи женщину в вычурном костюме. Вот Хосе с гордым видом под светящейся вывеской «Цирк Сильверия». В ушах опять звучат слова, которые он произнес неделю назад, там, в больнице, когда внезапно набросился на меня с объятьями. «Позаботьтесь как следует о нашей Роуз. Хорошо, что она здесь, хоть она этого и не понимает».
Не знаю уж, что хорошего в сломанной ноге и больничной палате. Или в том, что ее бросают одну в чужом городе. Но тогда я просто кивнул.
Уже разворачиваюсь к выходу, но взгляд падает на открытку из Колорадо-Спрингс, прислоненную к одной из рамок.
Переворачиваю и читаю:
Воробей!
Хочу от души поблагодарить тебя. Я ужасно боялась. Но еще страшнее было думать, что будет, если я никогда не вырвусь на волю. Спасибо, что вернула мне крылья.
Что бы это значило? Точно не уверен, но последние несколько дней, как и растения на комоде, наводят на некие мысли.
Напоследок еще раз взглянув на этот тайный сад, я выхожу из гостевой комнаты. А потом и из дома, забросив на плечо сумку с пряжей, крючками и недовязанным покрывалом.
Сандра живет недалеко, всего в четырех кварталах. Я подхожу, размышляя, что лучше: вернуться домой и засесть там, продолжая накручивать себя, или все-таки зайти к «Сестрам по петелькам»? Может, хоть под их сплетни отвлекусь от мыслей о Роуз.
Эта надежда разлетается вдребезги, стоит мне переступить порог.
– О, док. Как делишки?
Я столбом застываю в прихожей, потрясенно отвесив челюсть. Роуз сидит между «Сестер по петелькам», положив загипсованную ногу на банкетку. Рядом на полу стоит ее рюкзак. Губы растягиваются в лукавой улыбке: еще бы, я завис, как сломанный робот. Голова пустая, словно оттуда вынули мозги.
– Доктор Кейн!
Я наконец отрываю глаза от Роуз: Сандра, глава нашего вязального клуба, выходит на первый план, заслоняя девушку. Берет меня маленькой ручкой за запястье и ведет в гостиную.
– Сегодня с нами ваша подруга Роуз. Она тоже заядлая вязальщица, вы знали?
– Нет, – отвечаю я. Усадив меня напротив Роуз, Сандра протягивает стакан лимонада. – Не знал.
– Ну, заядлая – это, пожалуй, перебор, – возражает Роуз. Глядя мне в глаза, чуть наклоняется вперед и достает из рюкзака набор крючков и моток черной гладкой пряжи. – Меня в детстве бабушка научила, я люблю иногда побаловаться вязанием. Но, боюсь, успела все забыть. У дока наверняка получается лучше.
«Сестры по петелькам» в восторге от этой чуши.
– О-о-о! – в унисон тянут Мод и Тина с двухместного бархатного диванчика.
– Ты слишком добра, Рози, – хихикает Лиза, наша самая ненасытная сплетница, похлопывая девушку по руке ладонью в пигментных пятнах. Роуз не поправляет ее – напротив, коварно ухмыляется. Она первый раз видит этих кумушек, провела с ними всего ничего времени – и явно уже навсегда стала «Рози». Но как вообще тут оказалась? И почему, черт возьми, это одновременно и бесит, и заводит так, что сил никаких нет? Она будто рванула бомбу у меня в голове – мысли раскидало в разные стороны, и фиг теперь соберешь.
А сама ловит от этого кайф.
– Ну, я же видела твои салфетки, – шепчет она, все так же глядя на меня широко раскрытыми невинными глазами. Но я-то замечаю искорки чистого озорства. – Та, что в гостиной, правда красивая.
– Господь с тобой! – улыбается Сандра, подливая Роуз лимонада. Садится рядом с Мод, – та, самая тихая из всех, не поднимает глаз от своего вязания. – Доктор Кейн…
– Лучше Фионн.
– Фионн, вы скрывали, что у вас гостит такая очаровательная юная леди.
Мод и Тина многозначительно переглядываются. Лиза ухмыляется, не отрываясь от работы.
– Да. Так уж вышло, что… – кашлянув, я замолкаю. Взгляд Роуз огнем жжет лицо, и от него никуда не деться. Достав из сумки свое покрывало, я раскладываю его на коленях, выбираю крючок и накидываю первую петельку. – Роуз попала в аварию. Ей нужно было где-то пожить и восстановиться. Такие дела.
– Да, она рассказала. Упала с мотоцикла. Ужас, конечно… Дорогая, оставайся сколько захочешь, и…
– Мне надо скорее поправиться и вернуться в цирк, – поспешно вставляет Роуз, будто хочет сама сообщить то, о чем я говорить не готов. Если честно, я вообще был не очень готов ко всему, что происходит с момента моего прихода. А мысль об отъезде Роуз и вовсе выбивает из колеи. – В любом случае Фионну скоро надоест терпеть мои выходки.
Я усмехаюсь.
– Глупости, милочка. У нашего доброго доктора за эти дни произошло в жизни больше, чем за последние несколько лет. Не правда ли, мой дорогой? – Сандра вскидывает брови, пристально глядя на меня. Ответить я не успеваю: Лиза чуть подается вперед, водя взглядом по собравшимся.
– Кстати, о происшествиях: слышали про юного Донована?
Сердце перестает биться и падает куда-то вниз. Я поднимаю глаза на Роуз: в лице ни кровинки, но она героически держится, не теряет самообладания. А «Сестры по петелькам» наперебой забрасывают Лизу вопросами, и та не успевает отвечать.
Сынок Кристины Донован? Из Уэйберна? У нее вроде двое парней, который из них? Неужто наконец упекли за решетку?
– Эрик, младший, – наконец объявляет Лиза, остальные принимаются охать и цокать языками. – Пропал без вести. В последний раз его видели в магазине, покупал пиво. Сказал друзьям, что едет на рыбалку, но куда точно – никто не знает. На работе потом так и не появился, телефон не отвечает. Просто взял и исчез.
Паника еще студит кровь в жилах, но от мысли, что труп не нашли, сердце чуть оживает. Сестры продолжают судачить: жаль Кристину, каково ей, бедняжке. Да, может, он просто ушел в загул и через пару дней явится? Я согласно хмыкаю и вдруг за общим гамом отчетливо слышу тихий голос Мод:
– Хоть бы сгинул с концами.
Сестры трещат как сороки, а я ловлю каждое слово и поэтому не сразу ощущаю пристальный взгляд Роуз. А поймав, читаю в нем тревогу – но и решимость. И, честно говоря, последнее пугает больше.
Бурное обсуждение продолжается, и тут Роуз вдруг дергает Сандру за рукав и протягивает ей свою работу.
– Как думаете, эта пряжа крепкая?
Я прихлебываю лимонад, пытаясь смыть страх, клещами сдавивший горло. Сандра, нахмурившись, внимательно рассматривает вязанье.
– Ну, как сказать… А что это будет, дорогая?
– Секс-качели.
Лимонад устремляется мне в нос и адски щиплет, я кашляю и отплевываюсь. Если б не это, в гостиной повисла бы напряженная тишина. Несколько блаженных секунд все и правда молчат. А потом вихрь голосов подхватывает меня и швыряет в другую реальность.
– Тогда нужны нитки помягче. Попробуй мериносовую пряжу от «Милла миа».
– И лучше затягивать петельки потуже.
– А ты себе их делаешь? – спрашивает Мод, не поднимая головы. – Или надо, чтобы они выдержали взрослого мужчину? Вроде нашего доктора? – добавляет она, стрельнув-таки в меня глазами.
– Господи боже, Мод! – вздыхаю я, проводя ладонью по лицу. Если б так можно было стереть краску, залившую щеки…
– Ну, не знаю. – Роуз возводит глаза к потолку, кончиком вязального крючка касаясь нижней губы. – Может быть… Я еще не решила.
– Попробуй бамбуковую с тенселем! Она и мягкая, и прочная.
– А схему ты нашла?
Роуз пожимает плечами. Я готов провалиться сквозь землю.
– А, сама придумаю.
– У меня есть схема для кашпо, – вклинивается Лиза. Взяв на колени сумку, отыскивает там журнал и показывает фото: цветочный горшок в вязаном подвесе. – Можно взять ее за основу, а петли для ног сделать вот тут. О, может, еще добавить для рук и лодыжек?
Сдвинув на нос очки, Сандра тоже склоняется над журналом.
– Мой Бернард может сделать деревянный каркас. Нужен добротный и прочный, а то вдруг развалится… ну, в процессе. Представляешь, что будет?
– Еще бы. – Хихикнув, Роуз берет у Лизы журнал. Не прекращая ухмыляться, разглядывает схему, весело блестя глазами. И вдруг швыряет его в меня. Шлепнув по лицу, он падает мне на колени, раскрывшись все на той же странице.
– А ты, док, что скажешь?
Наверное, стоило осадить ее строгим взглядом. Напомнить, что я вообще-то ее лечащий врач. Да хотя бы придумать какой-то ответ, банальный и сдержанный. Но, глядя на вязаную оплетку горшка, я буквально в красках представляю себе эту картину. Вижу ее, Роуз. Чуть приоткрыв рот, она проводит язычком по нижней губе, оставляя влажный след. Ее ноги широко разведены, и нежная возбужденная плоть между ними уже истекает смазкой, поблескивает в приглушенном свете. А в темных глазах кипит похоть, дикая жажда почувствовать мой…
– Ну? Как думаешь, получится?
Я поднимаю взгляд и впервые вижу у нее на лице что-то вроде замешательства. Откашливаюсь – от лимонада еще першит в горле.
– Ну-у… – тяну я специально, чтобы она понервничала, – и тут же заговорщицки улыбаюсь уголком рта. – Думаю, тут нужен плотный двойной узор. Он очень прочный, и взрослого мужчину ростом шесть футов четыре дюйма должен выдержать. Теоретически.
В глазах Роуз пляшут утренние лучи, пробившиеся сквозь шторы.
– Даже накачанного Доктора-Зверя?
Прыснув, я откладываю журнал и принимаюсь за вязание. Только бы не покраснеть… Зря надеюсь, судя по тому, как горит кожа.
– Я говорю, теоретически.
Миг, и наступившая тишина взрывается хохотом. Сам я улыбаюсь лишь через минуту, когда Мод достает салфетку, которую подкладывает под лямку лифчика, и вытирает слезящиеся глаза, а Тина, всхлипывая «ой, не могу, секс-качели!», плетется в ванную.
– Ну слава богу! – улыбается Лиза. Достав из сумки флягу и от души плеснув себе в лимонад водки, она помешивает в стакане крючком. – А мы-то уж боялись, вы сбежите назад в Ирландию и уйдете в монастырь.
– Не собираюсь я ни в какой монастырь, – закатываю я глаза.
– Ну мало ли. Нам было бы так жаль с вами расстаться! Особенно теперь – последние пару недель вы наконец стали вылезать из своей скорлупы.
Я роюсь в памяти, пытаясь сообразить, чем выдал себя «Сестрам по петелькам», что такого сказал или сделал на прошлой встрече? Как нашел Роуз на полу в клинике и вез на скорой, точно не говорил. Но мог чересчур эмоционально рассказывать, как недавно ассистировал на операции. Может, упомянул о пациентке, за которую переживал. Мысль о которой не давала мне покоя.
Лиза улыбается, словно читая мои мысли. Постепенно разговор сворачивает на другие темы и другие сплетни. За пару часов я успеваю закончить покрывало, которое хочу пожертвовать больнице, и начинаю новое, то и дело спрашивая у дам, как вязать сложные «звездочки». В полдень все начинают собираться. Я помогаю Роуз встать, вешаю на плечо ее рюкзак, и мы выходим на улицу. Вслед нам несется финальная порция советов насчет секс-качелей.
Сначала идем молча – я не знаю, как начать разговор, не могу подобрать слов. Да, я отлично умею обрабатывать раны, безошибочно ставить диагнозы, но с Роуз почему-то каждый раз теряюсь. С чего же начать? С вязального клуба? Или с этих качелей, чтоб их? Или прямо с ходу вернуться к проблеме Эрика Донована?
Пока я соображаю, Роуз решает начать сама.
– Эй.
Я чуть улыбаюсь. Может, зря заморачиваюсь?
– Хм?
– Мне понравились «Сестры по петелькам».
– Да, они забавные. Я, когда первый раз шел туда, ожидал чего-то совсем другого. Думал, понадобится зашивать раны в женском бойцовском клубе или лечить команду по роллер-дерби. Но никак не рассчитывал, что буду просто… вязать петлю за петлей. А ты, – я гляжу на Роуз сверху вниз, и она широко ухмыляется, явно довольная собой, – откуда про них узнала?
– На днях увидела листовку на доске объявлений у аптеки Уэсли и решила зайти посмотреть. Зашла, а Сандра обмолвилась, что ты тоже в клубе. Представляешь, как я удивилась?
– Нисколько не удивилась, я прав?
– Ага. Тебя выдала салфетка в гостиной.
– А твои фокусы с коктейльными шпажками выдал аромат пина колады. Убийственно круто, в этом мне до тебя далеко.
– Ну, не знаю, – пожимает плечами Роуз, – вязальными крючками тоже можно покалечить.
– Кстати, о вязании. Секс-качели? Серьезно?
– Я хотела отвлечь их от Эрика. Получилось, как видишь.
– Нет, ты точно с приветом.
– Только догадался? При том, что я живу у тебя целую неделю, а вчера убила человека? Доктор Кейн, нам все же стоит побеседовать о вашем дипломе.
Я пытаюсь изобразить суровость, но не могу: за ее ехидной улыбкой прячутся неловкость и тревога.
– Можно вопрос?
– Сколько угодно.
Роуз смотрит мне в лицо долго-долго.
– Ты ведь мог меня сдать, – наконец говорит она. – Вызвать копов или вообще сразу отвезти в участок.
И замолкает. Не дождавшись продолжения, я пожимаю плечами.
– Да, мог.
– Так почему ж не отвез? С чего вдруг решил помочь?
– Потому что ты попросила, – признаюсь я, и ее умоляющий шепот, дремавший в памяти, звучит снова. Уверен, сама Роуз и понятия не имеет, насколько глубоко он там засел. Не знает, что я иногда слышу его во сне.
Она пристально, недоверчиво смотрит, сведя брови.
– Большинство людей отказали бы.
– Может, я и похож на большинство людей, но это только кажется.
– Уж поверь, – вздыхает Роуз, – ты ни разу не похож. – Щеки у нее начинают розоветь, она резко отворачивается. Значит, увидела во мне что-то, что ей понравилось! Умом понимаю, что это не повод для радости, но ничего не могу с собой поделать – сердце выпрыгивает из груди.
Дождавшись, когда румянец сойдет, Роуз снова оборачивается ко мне.
– Насчет Эрика… ну, там, на реке… что, если все вскроется?
И правда – что?
Сколько раз за два дня я задавался этим вопросом… Пытался представить, что будет, если выяснится, как я приложил руку к безвременной кончине Эрика Донована. Но, самое странное, еще чаще возникал другой вопрос.
– А если нет?
– Но ты можешь огрести кучу проблем.
– А ты – еще больше.
– Да уж, – выдыхает Роуз, – это точно.
– А ведь тебе… не впервой избавляться от таких вот Эриков, верно? – спрашиваю я, припомнив растения в горшках и таинственную открытку на комоде.
– Вроде того.
Она снова отворачивается и смотрит, прищурившись, в сторону. Во дворе напротив семейная пара трудолюбиво пропалывает клумбу от сорняков.
– Сейчас не время и не место для подробностей, но раньше я скорее… обеспечивала средство, если ты понимаешь, о чем речь. А теперь пытаюсь действовать… более активно. Потому что один раз не вышло.
– С Мэттом?
Роуз качает головой, избегая моего взгляда. И все-таки можно заметить, как влажно блестят у нее глаза. Я до боли стискиваю ручку сумки на плече – удержаться, не коснуться. Хочу сказать что-нибудь ободряющее, но не успеваю: глубоко вздохнув, девушка выдавливает слабую улыбку.
– Ладно, – кашлянув, говорит она, – не хочу доставлять тебе беспокойство в собственном доме. Может, мне все-таки лучше уйти?
– Пожалуйста, перестань. Никакого беспокойства ты не доставляешь, – возражаю я, умолчав о том, как тревожно было без нее утром. И как мне нравится теперь гостевая комната. – Просто непривычно, что я не один. Но не противно.
– Бурные аплодисменты доктору МакМачо Зверю! Это был образцово-показательный комплимент! – провозглашает Роуз тоном циркового конферансье. Она даже останавливается, чтобы освободить руку и обвести ею воображаемую публику. – А теперь следующий номер! Спешите видеть: Роуз Эванс и ее исчезающая самооценка!
Она изображает охи и ахи зрителей, а я, хоть и не могу сдержать усмешки, чувствую, как внутри все сжимается от этих слов.
– Мне нравится, что ты…
– Оно и видно…
– Мне всего лишь надо привыкнуть, что в доме есть кто-то еще. И дело вовсе не в… том, что случилось. Просто я слишком долго жил один, вот и все, – пожимаю я плечами. Чувствую на лице ее взгляд – острый, пронзительный, он словно пронзает мне мозг. Иногда кажется, что это действительно так, и Роуз проникает в мои мысли, тянет там за торчащие ниточки, снимает швы со старых ран, чтобы те открылись, и смотрит, что там внутри. Распускает мои мысли и чувства, петлю за петлей, так что уже не узнать узор, который я придумал для своей жизни.
– Какая она была? – мягко спрашивает Роуз. Я замедляю шаг, она тоже. Оборачиваюсь к ней, недоуменно сведя брови, а она грустно улыбается. – Женщина, которая разбила тебе сердце, – какая она была?
Я спотыкаюсь о трещину в асфальте. Как она догадалась? В доме нет ничего, напоминающего о Клэр, я сбежал из Бостона, бросив все там. Роуз не могла узнать, здесь никто даже не слышал эту историю. Но она говорит и делает выводы так, будто знает наверняка. И от этого почему-то хочется все рассказать. Теоретически Роуз – опасная преступница. Убийца. А я теперь ее соучастник. И все же нет ощущения, что ее надо бояться. Наоборот, ей хочется доверять. А вот это как раз пугает.
Я медленно выдыхаю тонкую струйку воздуха, почти не разжимая губ.
– Она…
Совсем не такая, как ты.
Помотав головой, пробую заново.
– Мы были знакомы очень давно, еще с колледжа. Она любила и работать, и отдыхать на всю катушку, всегда хотела, чтобы со стороны ее жизнь выглядела идеально. Но под этим внешним блеском скрывалась тяга к безумству.
– Ну, тут я ее не осуждаю, – хмыкает Роуз, стуча костылями рядом. – В смысле, сама ведь живу в самом настоящем цирке. Вечно колесить по стране, зарабатывать на жизнь трюками в «Шаре смерти» – что может быть безумнее?
– У этого безумия хотя бы есть смысл. А Клэр, по-моему, просто нравилось устроить какую-нибудь лютую дичь и потом наблюдать, как другие ее разруливают. В какой-то момент я восхищался ею, этой идеальной жизнью с толикой хаоса. Казалось, мне нужна именно эта женщина.
Я тоже бросаю взгляд на ту сторону улицы. На лужайке у дома дети носятся под водяной завесой поливалки, побросав велики на дорожке. Чуть подальше двое соседей потягивают пивко, стоя по разные стороны живой изгороди. Я знаю: в жизни маленьких городков есть своя темная изнанка, в этом они не отличаются от мегаполисов. И все же Хартфорд кажется таким мирным и благодатным… Возможно, только кажется.
– Похоже, я сам толком не знал, чего хочу. Теперь, оглядываясь назад, понимаю это. А сюда перебрался, чтобы развеяться, привести мысли в порядок. Вот до сих пор и привожу.
– И как успехи?
Усмехнувшись, я поправляю на плече лямки.
– Были вполне себе, но пару недель назад в город приехал цирк, и все поменялось.
Глаза Роуз искрятся в ярких солнечных лучах, сияют темным янтарем.
– Мне жаль.
– А мне нет, – признаюсь я. На лице девушки мелькает удивление, которое тут же сменяется ухмылкой. – До твоего появления было скучновато. Хотя я бы не возражал, если б ты чуть менее радикально боролась со скукой.
– У тебя енот-наркоман вечно взламывает шкафы с лекарствами – это называется «скука»?
– Еще какая.
Повисает молчание. Роуз, против обыкновения, не спешит его нарушить. Словно понимает: сказал я не все, – но и принуждать не хочет.
– Я сделал предложение, – наконец сообщаю я, – и получил отказ.
– Кому, еноту?
Я хохочу, и глаза Роуз искрятся.
– Жалко. Я б погуляла на вашей свадьбе!
– Может, даже стала бы нашим регистратором.
– О да!
– Тогда это была бы свадьба в цирковой тематике, и тебе пришлось бы нарядиться клоуном.
– Нет, в следующий раз я точно в деле!
Наши улыбки медленно гаснут, и в наступившей тишине вновь наползают воспоминания. Со временем боль притупляется, но никуда не исчезает. Ждет, что мысли снова отточат ее лезвие.
– Мне очень жаль, что тебе разбили сердце, – говорит Роуз, и в голосе такая нежность и печаль, что я поднимаю глаза.
– Спасибо.
Я не признаюсь, что ни о чем не жалею. Что уже слишком долго оплакивал эту потерю. Даже не Клэр – я потерял весь свой мир в тот миг, когда опустился перед ней на колено, а она сказала «нет». Я думал, что люблю ее, да, наверное, и любил – ее образ у себя в голове. Но больше всего хотел жить жизнью, которую придумал для нас двоих… Надежный и честный брак, карьера хирурга в одной из лучших клиник страны. Будущее, которого так хотели для меня братья, за которое так долго и трудно боролись. Я стремился жить идеальной жизнью. Искупить грех, который совершил, последний раз провернуть ключ в замке и навсегда запереть дверь, за которой храню свою тайну. Доказать, что я хороший человек и заслуживаю хорошей судьбы. И вот я опустился на колено перед Клэр Пеллер, предложил ей руку, а она сказала «нет». И добавила, что ей нужен рядом кто-то более загадочный и непредсказуемый… кто-то настоящий. Это меня буквально раздавило, и не только по очевидной причине.
Может быть, я вовсе не заслуживаю того, что себе напридумывал… А ключ в замке так и не провернулся. И теперь все чаще приходит мысль: а что будет, если взять и открыть эту дверь?